История одного триумфа

Человек часто и сам не знает, на что он способен, какие неведомые силы  кроются за его обычным, размеренным ритмом жизни, за тем лицом, что видит он каждый день в зеркале, в тех руках и ногах, которыми повелевает много лет, сам того не замечая. Порой, чтобы узнать это, требуется всего одно мгновение, но бывает, что и мгновения этого приходится ждать долгие годы. И хорошо, если оно когда-нибудь наступит. И хорошо не пропустить его и сполна насытиться его неподвластной никакому пониманию силой. 
Я думал об этом, влившись в тесный поток покидающих стадион зрителей. Внутри меня прочно тогда обосновалось чувство, что давно уже не было у меня такого превосходного дня и что я, волею случая успел ухватить что-то очень для себя важное.  С тех пор минуло больше десяти лет, но очень часто, в минуты душевной слабости, я закрываю глаза и снова оказываюсь в том живом потоке, льющемся со стадиона. Где-то там, впереди меня несли на руках человека,  который заслужил того, чтобы его несли на руках…
Я никогда не был большим любителем футбола и крайне редко посещал  матчи местной команды. Да и в душе моей в тот год было неспокойно, не было в ней места азарту, которым всегда полон футбол. И все же однажды кто-то из знакомых затащил меня на матч, заверив  в том, что зрелище будет очень любопытное. Впервые за долгие годы местная команда вышла в финал областного кубка. На кону стоял престиж города, и поддержать своих любимцев собиралось много народа. 
Погода стояла прескверная: была поздняя осень, слякоть, а дорога к стадиону была так разбита, что приходилось идти по самой обочине, тщательно выбирая место потверже и посуше, куда бы можно было наступить ногой. Старые каменные трибуны словно являли собой немой и величественный символ грядущей разрухи и запустения, в то время лишь пускающих прожорливые корни в тихий уют древнего провинциального  городка. 
Трибуны уже волновались и были полны предвкушением зрелища, когда мы с товарищем пришли на стадион. Нам пришлось долго искать свободное место, куда бы можно было присесть, и прежде чем сделать это, мы аккуратно подстелили на влажный и холодный камень сложенные вчетверо газеты. Небо над стадионом хмурилось, в воздухе висела тяжелая сырость. В руках у многих зрителей были зонты: дождь грозил пролиться в любую минуту. 
Еще до начала игры внимание мое привлек один человек. Он сидел в  нижнем ряду нашей трибуны, к которой длинной вереницей прислонены были велосипеды болельщиков, и неотрывно смотрел на поле прямо перед собой. Судя по одежде, он был вратарем одной из команд. На руках его  надеты были старые, видавшие виды перчатки; такой же потрепанный и местами выцветший темный со вставками свитер с высоким воротником  плотно сидел на его ладной фигуре. Мне показалось, что человек этот чем-то огорчен. Я не видел его лица, поскольку сидел он, сгорбившись, ко мне спиной, но был отчего-то уверен в том, что и лицо его грустно в этот момент. Может быть, так мне казалось потому, что обе команды в это время завершали разминку у кромки поля, игроки с сосредоточенными, серьезными лицами готовились к предстоящему поединку, и только этот человек будто бы не имел никакого отношения к матчу и был забыт своими партнерами.
Вскоре из-под трибуны вышли судьи, по полю пронеслась пронзительная трель свистка, и трибуны наполнились нетерпеливыми аплодисментами заждавшихся зрителей. Вратарь вздрогнул, поднялся на ноги, как-то обреченно и неохотно, и неторопливой трусцой  отправился на поле. И тут я понял, почему у него был такой грустный вид.  Вокруг вдруг поднялось обидное улюлюканье и осуждающий свист, и реплики с мест понеслись в спину тому человеку, на мой взгляд, крайне оскорбительные. 
- Федя,  тряхни стариной! – кричал, закатывая глаза от восторга, какой-то неопрятный толстяк, сидевший по правую от меня сторону. – Давай, пусти «бабочку», раззява!
- Почем голы пропускаешь?! – неслось откуда-то со стороны.
- Вратарь-дырка, Федя-дырка! – шумела с верхних ярусов суетливая ребятня. 
Чувство обиды и желание немедленно заступиться за ставшего мне симпатичным человека внезапно одолело меня и лишь усилилось в тот момент, когда Федя на мгновение обернулся и с немым укором посмотрел на трибуну. Он был уже далеко, но я готов поклясться, что видел, как в его темных печальных глазах, словно молния, вспыхнул и снова погас огонь непостижимой решимости. Мне показался вечным его укоризненный взгляд, хотя длился он меньше секунды, и я никак не мог отделаться от неуютного чувства, что из тысячи сидевших вокруг людей он смотрел именно на меня.  И в этом мне виделась высшая несправедливость, ведь я, пожалуй, был единственным из всех, кто не осуждал его.  
- Ну все, вышел Федя, теперь точно проиграем! – в сердцах, с досадой сплюнул сидевший передо мной старичок.
До начала игры оставалось еще несколько минут, и я  справился у старичка о том, кто такой этот Федя и отчего так непочтительно обходится с ним местная публика, ведь защищал он ворота нашей команды.
- Федя – это фрукт! – убежденно сказал старичок. – Горе, а не вратарь. Когда-то подавал большие надежды, даже в первую лигу его брали, но что-то не заладилось у него там. Уж не знаю, что произошло, только вернулся он  совсем другим Федей. Мрачный какой-то был, подавленный. Говорят, из-за женщины все, жена вроде его там на кого-то променяла. Тренер Федю сразу на матч поставил, а он две такие плюхи пропустил, что даже дети смеялись. Не о том думал, должно быть. Да только нам-то от этого не легче. Раз у тебя проблемы с бабой, так и на поле не выходи!
- Давно это было?
- Да поди, лет пятнадцать уже назад, - словно выискав ответ в небесах, ответил старичок, опустив задумчивый взгляд на меня. – Ну да, ему же тогда лет двадцать пять было, а сейчас уже под сорок. Потом, вроде, пить начал, но иногда играл, когда ставить было некого. Эх, жаль Хохол на заработки в Москву уехал, тогда бы мы поборолись. 
Словоохотливый старичок торопливо объяснил мне, что ни Хохлов –  основной вратарь команды, ни Климов – запасной, не смогли принять участие в игре, и тренеру пришлось вызывать ветерана Федю.
- Уж лучше бы мальчонку какого в ворота поставил, - негодовал по этому поводу старичок. – А Федя точно пропустит, ненадежный он человек. Эх, жаль, уплывет от нас кубок, а ведь столько лет ждали…
Никогда еще не следил я за игрой с таким волнением, как в тот день. Соперник по финалу был очень мастеровит и обучен. В приезжей команде была собрана талантливая молодежь со всей области, которая составляла ближайший резерв  клуба, игравшего на куда более высоком уровне – в первой лиге. И все казалось в них лучше – и остановка мяча, и техника, и новенькая, дорогая форма, богато смотревшаяся на фоне застиранных до дыр футболок наших игроков. И такая уверенность сквозила в действиях приезжей молодежи, что сердце то и дело екало, когда на поле дело доходило до опасного момента. Что могли противопоставить им местные, в основном возрастные футболисты, для которых футбол был не более чем увлечением? Только полную самоотдачу и Федю…   
Его освистывали на протяжении всей игры, а он играл самозабвенно и совершенно не обращал внимания на улюлюкающие в его адрес трибуны. И я невольно думал о том, как все же, порой, несправедливы бывают в своих суждениях люди. Нет, Федя не был безупречен. Он часто ошибался, и несколько раз мяч из пустых ворот ему помогали выбивать защитники, но он бился, и в нем жила, от него исходила такая ненасытная жажда борьбы, что я невольно заразился ею, то и дело вскакивал и в упоении, восторженно кричал:
- Молодец, Федя! 
Публика недовольно косилась в мою сторону, а мне хотелось сказать им, объяснить, как они не правы. Бессильно крутил я по сторонам головой и в какой-то момент увидел женщину – трудно сказать, что сразу привлекло меня в ней. Она сидела на трибуне метрах в двадцати от нас с приятелем, ближе к центру, в окружении десятков разгоряченных игрой мужчин и смотрела на поле с кротостью ангела. По всему было видно, что в самой игре она мало что понимает,  но каждый раз, когда мяч доходил до владений Феди, она взволнованно вскидывала и прижимала руки к груди и как будто начинала чаще и глубже дышать. 
Мне трудно было издали разглядеть ее, но для себя я определил, что ей, должно быть, около тридцати пяти лет,  милая, но никогда не была, видимо, особенно красивой. На трибуне она казалась чужой, не ее это было место, и все равно она была там.  Товарищ то и дело дергал меня за рукав, и я  вернулся к игре, но время от времени не мог удержаться и поворачивал голову в сторону, где сидела та женщина.
В перерыве команды ушли в раздевалки, а Федя остался в воротах. Чтобы не остыть, он занялся гимнастикой, потом принялся отбивать мячи, которые посылала ему высыпавшая на поле детвора. Под смех внимательно следивших за этим зрителей мяч то и дело каким-то непостижимым образом нырял под Федей и оказывался в сетке ворот. 
- Фрукт да и только! – досадовал старичок.
Игра возобновилась, напряжение росло, а счет так и не был открыт. В кубковом матче, как и в жизни, не бывает ничьих, кто-то обязательно должен уступить. Помня об этом, приезжая молодежь усилила натиск, наши отбивались из последних сил. Публика неистовствовала  в диком азарте, не обращая внимания на пошедший все-таки дождь. Напряжение росло с каждой минутой, и только Федя, казалось, был абсолютно спокоен. В какой-то момент, после очередного отбитого им мяча, он победоносно вскинул вверх руки, торжествуя своей маленькой победе, которая немедленно была освистана зрителями. Как же, должно быть, тяжело было ему в ту минуту – чувствовать себя изгоем, когда вокруг собралось столько людей, которые могли бы считать его своим…
Игра медленно докатилась до финального свистка, и после небольшого перерыва возобновилась. Тяжелое от дождя поле совсем раскисло, и игроки уже едва волочили по нему ноги, дожидаясь неминуемой развязки. 
- Все, послематчевые пенальти, - возбужденно закричал, обернувшись ко мне, старичок, когда закончилось дополнительное время. – Теперь все зависит от вратарей. Точно проиграем!
Многие уже не могли усидеть на трибунах и бежали за ворота, в которых с ледяным спокойствием продолжал разминаться Федя, широко размахивая руками.  Оставшиеся на трибунах, все как один, вскочили на ноги. Поднялись и мы с товарищем. Я вновь посмотрел в сторону, где сидела та женщина, и не увидел ее.  Судья на поле бросал жребий, а я все искал взглядом  ее. Мною прочно овладело чувство, что она не была лишней на этом матче, что привела ее сюда не случайность, и в глубине души я уже таил надежду на то, что привело ее сюда прошлое. Мне очень хотелось, чтобы это было так, и вскоре растерянность сменилась в душе моей ликованием, когда я, наконец, ту женщину заметил – она была рядом с воротами Феди, и он, должно быть, тоже увидел ее. 
Напряжение достигло апогея: всего по пять ударов с одиннадцатиметровой отметки предстояло выполнить командам, и тогда красавец-кубок, дожидавшийся победителя на простенькой деревянной подставке, накрытой красным сукном, стоявший прямо перед нашей трибуной, должен был взмыть  над головой ликующего капитана.
Игроки, которым выпал жребий бить пенальти, собрались в центральном круге поля. Они стояли, обнявшись за плечи, словно желали сплотить воедино оставшиеся силы и передать их Феде, от которого все теперь зависело в этом матче. Было видно, как тяжело отталкиваться вратарям от разбухшей и изрытой шипами земли. Снова и снова думал я о том, что заставляет их падать всем телом в грязь, бросаясь за летящим, словно снаряд из пушки, мячом, ведь им не платили за это денег, они не были профессионалами, а люди, пришедшие на них посмотреть, даже не покупали билеты, а проходили бесплатно.   
 - Федя-дырка! – раздался чей-то пронзительный крик над самым ухом.
Федя только что пропустил четвертый мяч, и счет в серии сравнялся. Предстояла последняя серия ударов. Первым подошел к мячу капитан нашей команды, и он был точен: мяч влетел в сетку ворот под восторженный рев толпы. А потом на стадионе воцарилось молчание. Никогда больше не слышал я такой напряженной тишины, которая опустилась тогда на это захолустное поле. Две тысячи зрителей, будто повинуясь чьему-то приказу, затаили дыхание и неотрывно смотрели на Федю, боясь проронить хоть звук и беззвучно молясь на человека, которого только что освистывали. В голове моей промелькнула предательская мысль о том, что пропусти сейчас Федя, его никто не стал бы укорять, ведь никто и не ждал от него чуда, зато какою бы сладкой могла быть его месть, если бы заветный кубок не остался  в городе. 
Какими мучительно долгими были эти минуты. Нападающий гостей тщательно установил мяч, втоптав в землю только ему видные кочки, разбежался и ударил. И тут над полем пронесся высокий, взволнованный женский крик:
- Федя!
Мяч уже летел в ворота, в правый нижний угол, а Федя продолжал стоять и, казалось, не думал реагировать на удар. Еще мгновение и будет забит гол, но… вратарь не обернулся на крик. Федя собрал воедино все свои силы,  призвал на помощь все свое мастерство,  выжал до капли из себя все годы обид и насмешек,  вытянулся в струнку и достал кончиками пальцев  летящий на курьерской скорости мяч. Трибуны вздрогнули, но прошло еще несколько секунд, прежде чем люди осознали, что произошло. Стадион взорвался в неистовом вопле восторга, и я ликовал вместе со всеми, переживая радость не столько по поводу завоеванного кубка – сколько их, таких кубков, разыгрывается по всему миру! Я был искренне рад за Федю, за его главную, великую победу, а он, словно ничего не произошло, с тем же ледяным спокойствием размахивал руками, делая заминку в воротах. Поистине, миг рождает героя…
Прошло еще какое-то время, и в окружении возбужденной толпы, скандирующей «Фе-дя! Фе-дя!», кубок был вручен нашему капитану, а Федю уже качали на руках… 
Больше я никогда не ходил на футбол в этом городе. Однажды, встретив знакомого старичка на улице, я поинтересовался судьбой Феди и узнал, что тот матч стал для него последним. Трудно достигнуть большего, когда тебя возносят на руках. Федя и не желал ничего большего. Просто он очень любил футбол и боялся насмешек, поэтому и уехал из города. Говорят, он был не один - вместе с ним была женщина…

***
 
Шутка

Той занимавшейся августовской ночью сыро бросало влажным ветром в лицо, после прошедшего вечером дождя; густо пахло намокшей, потяжелевшей зеленью и прибитой, иссохшейся за день дорожной пылью. Изодранно-черный, в лиловых пятнах кучевых облаков, небесный свод остро сверкал призрачно-ледяной россыпью звезд; воздух наполнял грудь пьянящим ароматом уходящего лета, овевал своей неизлечимой грустью,  и оттого еще крепче и дружнее казалась наша компания. 
Братски обнявшись за плечи, разгоряченные спиртным, мы шли по почти пустынной улице, твердо, без разбора шагая вперед и совершенно не обращая внимания на расплесканные местами блюдечки лужиц и крайне редких прохожих. Было нас четверо, все примерно одного беззаботно-безрассудного молодого возраста, дружные с детства и понимавшие друг друга с полуслова. 
Праздник справляли особый: гуляли первый день последнего месяца «свободы» Витьки Коршунова.  Первым из нас он решился на важный шаг и подал заявление в загс. Избранница его была нам всем отлично знакома. Чудесное, милое создание с огромными, изумрудной глубины, глазами, всегда чуточку удивленно взиравшими на окружающий мир; бархатисто-нежной кожей, густо оттененной завитыми, пружинистыми локонами угольной черноты, спускавшимися по вискам до мягкого подбородка; точеные ручки-ножки…  И совершенно иной был Витька, словно слепленный из полузастывших кусков окаменелой глины руками бездарного скульптора. Нередко меня одолевали бередившие душу сравнения, и я все никак не мог понять, что общего могло быть у него с Юлей Ростовцевой? Что могло объединять  людей, которым даже не о чем было поговорить? Отчего так нежна была она с ним?.. 
Гуляли шумно, с вечера, сперва до сумеречной, сизо-сиреневой густоты, затем дальше, вгрызаясь в ночь, и Витька все никак не мог остановиться.  Он щедро сыпал деньгами, как ни висли мы у него на руках. Но удержать его было непросто. 
- У меня сегодня праздник, - никого не стесняясь, кричал он, бешено поводя глазами, и, зайдя в первый попавшийся магазин, обязательно докупал водки.  
Пил он жадно и много, прямо на лавочке в городском парке, как это многие делали: не таясь, из одноразовых пластиковых стаканчиков и почти не закусывая. Совсем не так, как мы привыкли его видеть, и уже в этом угадывалась часть его новой, будущей супружеской жизни, пугая своей неизбежностью, неотвратимостью того  волнующего и дразнящего Витьку древнего порядка, к которому он будто нарочно начинал приучать себя с той минуты. И сердце невольно сжималось за будущее Юли… 
Часам к трем Витька едва держался на ногах. Насилу удалось уговорить его отправиться домой.  Обнявшись, вышагивали мы по Советской, мимо отделения милиции, но на шум никто не вышел и не навел порядка. Благополучно  шли мы дальше и вскоре явились к Витьке.
В окнах дома угрюмо стыл сумрак, скупо по стеклу размытый серебряным  мерцанием, сочившимся с непостижимых звездных высот; перед тем как войти, заметил я, как вздрогнуло и шевельнулось в одном из окон смазанное, серое во тьме, крыло грубой холщевой шторки. Видно, его мать еще не спала, дожидалась, хотя к нам так и не вышла.
Витька провел нас в залитую болезненно-мутным светом кухню, рассадил по местам на старые, шатающиеся табуретки за серый, замызганный застарелыми жирными пятнами стол. Жили они небогато, вдвоем с матерью.
- За окончание вольной жизни, - довольно провозгласил Витька, поднимая стаканчик, до половины наполненный водкой. 
Приятели дружно поддержали его, хохотнув надо мной. Я уже давно с ними не пил, все отказываясь, и откровенно не разделял грубого веселья. Не уходил лишь потому, что все тревожнее становилось мне от поведения товарищей, и будто чувствовал:  наступит гнусный момент, когда надо будет их от чего-то удержать. В густом табачном дыму плавились их горячие лица, тускло желтели воспаленные глаза и во хмелю все требовали водки. 
Незаметно пролетели и четыре жаркие до оголтелого спора партии в домино, и водка кончилась, и деньги... Теперь просто курили, играли в карты и все говорили, спорили о женском поле и об отношениях.  
- Мужик имеет полное право изменять жене, - раскатисто, упираясь руками в стол,  уверял окончательно захмелевший Витька, обводя нас тяжелым взглядом. – Потому что он по природе охотник и продолжатель рода. А баба, она и есть баба. Ее дело любить мужа да за детьми смотреть!  
- А ты уверен, что Юлька тебя любит?!
- А то! Конечно, любит, дура. Она ж мне предана, как собака. Не веришь? А ну, дай телефон!
- Зачем?
- Докажу… Если ждет моего звонка, значит, любит.  Хотя, нет… - свел он на переносице густые белесые брови и отдал телефонную трубку одному из приятелей. – Звони ты. Сейчас мы над ней подшутим, а заодно и проверим, любит или нет. Звони и скажи, что я умер. Мол, погиб в драке, подрезали меня. Так и говори. Нет, мол, больше твоего Витеньки. А там поглядим, как она себя поведет…
Но приятель остолбенел, беззвучно шевелил губами и не решался набрать номер, пока Витька грозно не прикрикнул на него. Напрасно взывал я к их рассудку, молил и заклинал не делать этого, с трудом сдерживая бешено вдруг рванувшее сердце... Шутка состоялась: Юлю разбудили и все передали, как того и требовал ее, трясшийся рядом в мелком дребезжащем смехе, жених. Сцена была омерзительна, и, больше не сдерживая себя, отправился я домой.
На следующий день, когда солнце уже высоко взобралось в небесной крутизне и улицы припекало, как в хорошей печи, зашел я к Витьке. Он, мрачный с похмелья, с растрепанной буйной головой,  хмуро сидел в кухне в одном исподнем, временами отпивая из большой кружки холодного хлебного квасу. Предложил и мне, но от угощения я отказался. 
- Пройдешься со мной? – попросил он. – Мне к Юльке надо, а одному стыдно…
Он наскоро собрался, о чем-то вяло ругнулся с матерью, гремевшей эмалированным тазом во дворе, где она развешивала с утра выстиранное белье, и мы вышли в калитку. От ночной свежести не осталось и следа, жар ломил землю нестерпимый, будто умирающее лето желало отыграться за все те дни, когда обкрадывало солнцем. 
Идти было недалеко, всего два квартала, до заводского микрорайона. Шли не спеша, и ближе к ее дому как будто еще замедлили шаг. Витька заметно переживал и волновался; наверняка, корил себя в душе за вчерашнее; но все же это был уже иной Витька взамен безвозвратно утраченного, шедший к той жизни, в которой все меньше оставалось места для нас, его друзей. Понимая это, мы промолчали всю дорогу. 
У двери Юлиной квартиры он немного замялся, нерешительно, словно ища поддержки, оглянулся на меня, и только затем надавил на дверной звонок. Дверь распахнулась почти тут же, каким-то нервным рывком. На пороге, в бледно-желтом мареве бьющих ей в спину из прихожей бра выросла щуплая фигура Люды, младшей сестры Юли. Она прикрывалась косой тенью, кутавшей ее с лестничной площадки, и плохо была видна нам, но проступавший в правильном прямоугольнике проема ее силуэт все же неприятно поразил необычно острой худобой и будто бы уменьшившимся ростом. Увидев Витьку, она выступила на шаг вперед, ровно настолько, чтобы нам открылось ее иссиня-бледное, заострившееся лицо с впавшими глазницами, большими зелено-темными полукружными прогалинами под ними и туго сведенным в узкую незримую полоску ртом. На Витьку она смотрела долго, не моргая; так, будто бы увидела его впервые или же, напротив, после долгой разлуки, не узнавая; потом охнула, вмиг опала и легко соскользнула по дверному косяку на пол, на изменившие ноги, жалобно издавая протяжные, захлебывающиеся стоны. 
Оттолкнув Витьку в сторону, я вбежал в квартиру. В прихожей напугало меня завешенное черным зеркало, а дальше, в комнате, встретили глаза… 
Мать, отец, какие-то незнакомые люди, неприметная старушка в темном повязанном на голову платке, заунывно читающая что-то в углу – все смотрели на меня.
А на длинном столе, посреди комнаты, уже убранная,  величаво и спокойно запрокинув  голову, под белоснежным покрывалом лежала Юля…
Позже я узнал, что после звонка моего приятеля она бросилась из окна. И никогда себе этого не простил.
 
***

Ангел золотой

С глупой надеждой в душе бродил я по улицам города, гадая, увижу ли ее где-нибудь и одновременно боясь ее увидеть. Унылый знойный полдень короткой тенью бежал за мной по земле, по пути мало попадалось прохожих, и лишь ветер с беззвучной тоской подгонял вихри раскаленной от жары пыли, горстями кидая ее прямо под ноги. 
Хмурые пятиэтажки  сменяли друг друга, мимо величаво проплыла  нарядная церковь, дальше потянулись ряды магазинов – а я все шел, перебирая  в уме грустные воспоминания. 
Вот тут, на углу, мы познакомились. Это было два года назад, ранней весной. Снег еще не сошел тогда с тротуаров и почерневшими, спрессованными кучами озлобленно и неуступчиво подтаивал по их краям, а по дорогам, искрясь от длинных косых лучей высокого солнца, бежали первые мартовские ручьи. Она шла навстречу с подругой, моей хорошей знакомой, с которой мы и остановились, чтобы перекинуться парой дружеских слов. 
- Меня зовут Тома, - представилась она, с едва заметным   интересом, но все же  разглядывая меня. 
Я был немного смущен ее вниманием, и это не укрылось от нее. В ее серых глазах заиграли озорные искорки, а сочные алые губы тронула мягкая улыбка. Как же поражен был я тогда, увидев прелестную ямочку на ее правой щеке. На левой такой ямочки у нее не было…
В тот же вечер я прогуливался по Советской улице и среди множества прохожих вновь столкнулся лицом к лицу с прелестной парой. Тома опять была  с моей знакомой: они, как и я, вышли на вечернюю прогулку. Мы немного посмеялись над этим забавным совпадением и  дальше по улице шли уже втроем. Как-то незаметно то ли случайно, то ли нарочно моя знакомая растворилась в темноте улицы, среди гуляющих пар, и мы с Томой остались вдвоем. О чем говорили тогда – не помню, но как же счастлив был я в тот вечер и упоен совершенно новым для меня чувством! Любовь ли была это?.. 
И с новой силой дорожная пыль заметалась под ногами. Отряхиваясь от вороха воспоминаний, я вдруг заметил, что иду к ее дому. Зачем? Чтобы еще раз взглянуть на него?  Нет, я не вынес бы этой боли, и потому торопливо свернул в тихий проулок. Здесь, кажется, жило само уныние. Даже собаки молчали за высокими, давящими своей неприступностью заборами. 
Дорога спускалась к реке, и этому пути я уже не противился. Сюда любили мы ходить вдвоем. 
- Интересно, а каким ты будешь мне мужем? – спросила она однажды, ступая босыми ногами по мягкой прибрежной траве.   
- Самым лучшим, - безрассудно бросил я в ответ и рассмеялся просто оттого, что удивительно легко было у меня на душе, когда она находилась рядом.
Помню ее взгляд на это – долгий, с укором, будто я и впрямь принял все за нелепую шутку, а она, как никогда, была серьезна. Потом мы лежали в траве, скрытые от мира высокой, густой и пахучей зеленой стеной, а над нами маняще синел недостижимо высокий обрывок неба, глядя на который она все твердила:
- Где-то там, на облаках, свесив ножки, сидят золотые ангелы, и если долго смотреть в небо, то можно их увидеть.
Она смотрела долго. Видела ли она ангелов? 
Я чаще стал бывать у нее дома. Отношения наши постепенно выровнялись и успокоились, ничто не нарушало их плавного течения. Нам было хорошо вдвоем. Вечерами, гуляя по Советской, Тома любила строить планы на будущее, каждый вечер - новые, и когда она открывала их мне, я не мог отвести восхищенного взгляда от ее раскрасневшегося и возбужденного лица. Мне было все равно, что ждет нас там, впереди. Лишь бы мы и там всегда были вместе. 
- Интересно, а какой я буду тебе женой? – спросила она однажды и задумчиво нахмурилась.
- Самой лучшей, - убежденно прошептал я,  целуя ее в губы, но она не ответила и тихо отстранилась от меня.
По городку уже пошли слухи о нашей скорой свадьбе, знакомые заранее поздравляли меня, когда она неожиданно пришла ко мне домой.
- Можно? – робко спросила Тома, когда я открыл ей дверь, и нерешительно переступила порог.
Я был удивлен ее визиту. Ко мне она приходила нечасто, всего несколько раз за два года нашего знакомства. В прихожей Тома скинула  легкую куртку, прошла в мою комнату и присела на диван. 
- Скажи, ты любишь меня? – тихо спросила она,  устремив на меня  незнакомый, полный немого отчаяния взгляд.
- Что за вопрос, конечно, люблю! – воскликнул я, прикрыв за собой дверь в комнату, – в кухне мать готовила обед. 
- А разве меня есть за что любить? 
Я не узнавал ее. Она сидела неподвижно, напряженно выпрямив спину и  крепко стиснув зубы, а в глазах ее неожиданно выступили прозрачные хрусталики невероятно ясных слез. 
- Тома! Ну что ты говоришь?! Как можно не любить тебя?! Ты нежная, ласковая, добрая девушка, удивительно милая и красивая. Я живу лишь тобой.
Она улыбнулась, на миг просветлела, но губы ее затем дрогнули, она нервно передернула плечами и сказала:
- И ты хотел бы остаток жизни провести рядом со мной?
- Я хочу этого больше жизни! – с жаром воскликнул я. – Хочу жениться на тебе, хочу, чтобы у нас была крепкая и дружная семья, чтобы у нас были дети.
Она вынула из сумочки платочек и промокнула им глаза. 
- И разве тебе совсем не жаль своей жизни? – еле слышно произнесла она, словно обращалась не ко мне, а к самой себе. – Сколько нам отведено – сорок, пятьдесят лет до тех пор, пока мы не станем старыми?  Двадцать из них уже прошли, осталось столько же. Стоит ли их тратить на меня?
Она замолчала, уткнув лицо в ладони. Ошеломленный ее словами, я не знал, что надо делать и отвечать,  стоял в дверях комнаты, глупо скрестив руки на груди, и все молчал, ожидая, что она еще скажет.
- Зачем ты меня обманывал? – с неожиданной злобой крикнула она, вскинув голову, и в глазах ее еще ярче сверкнули крупные слезы. – Зачем говорил, что любишь, и не спросил, нужна ли мне твоя любовь?  Почему ты думал только о собственном счастье?
- Тома, я не понимаю, о чем ты? – совершенно потрясенный, ответил я.
- Да что ты вообще понимаешь?! Тебе нужно счастье, и ты видишь его во мне? Так бери, чего же ты ждешь? Только мне не нужно такого счастья! 
- Чего же ты хочешь? – растерянно вымолвил я.
- Свободы! – выкрикнула она. – Я хочу дышать полной грудью и наслаждаться жизнью. Разве ты сможешь подарить мне это чувство?
Она вновь подняла взгляд, и я увидел, что в ее глазах больше нет слез. Они горели неярким, сухим огнем суровой решимости, и я внезапно понял, какое решение она  приняла, давно приняла. 
- Из меня бы вышла плохая жена, - обронила она, собираясь уходить. – Поэтому я никогда не выйду замуж. Прости…
От речки другим переулком вернулся я в центр. Прохожих стало больше,  некоторые на ходу приветственно кивали мне, но я проходил мимо, будто не замечая их. Во мне все шевелилась боль, заглушить которую было не в моих силах. Скоро я вышел к загсу и, стоя перед ним, глядел на запертую дверь и запыленные ступени. Вчера по ним в свадебном платье спустилась Тома.  И рядом с ней счастливый, но немолодой жених – местный бизнесмен Магомедов… 
Тяжелый дурман тоски и боли с новой силой стиснул мою голову, хотелось бежать скорее прочь оттуда. Но ноги прочно удерживали меня на месте. Долго еще я стоял там, высоко глядя в небо, и все силился разглядеть золотых ангелов, сидящих на облаках.  

***

Особенная

Она пришла, как обычно, немного опоздав, невесомым, торопливым шагом, и даже издали заметна была в ее напряженной фигуре скрытая тревога. Я ждал ее в парке, на нашем месте, стоя под тремя почерневшими от сырости и опавшими по осени  тополями, росшими рядом с аллеей, и, когда она подошла ближе, выступил ей навстречу. Заметив меня, она облегченно вздохнула, губы ее тронула легкая, приветливая улыбка, а плечи расслабились и опустились, словно освободившись от тяжелого груза.  
Я обнял ее и стал быстро целовать в лицо, в губы, в глаза, в шею, а она не противилась и, прикрывая глаза, подставляла мне лицо, приговаривая шепотом что-то нежное и отвечая горячими поцелуями. Незаметно поднялся легкий ветер и с тихим шорохом свежести и прохлады закружил вокруг нас. Быстро таял день, и над парком росла серая печаль подступающего октябрьского вечера. 
Мы присели на лавочку, я держал ее руки в своих и все заглядывал в ее глаза. Даже в сгущавшихся сумерках они поражали своей темной  глубиной  и не могли скрыть застывшей в них печали. К этому вечеру мы шли очень долго, нам многое нужно было сказать друг другу, но  тайное, томительное волнение мешало этому сейчас, и мы никак не могли решиться начать давно уже назревший разговор.  
- Муж уехал с друзьями играть в карты, - отчего-то смутившись и пряча взгляд, прошептала она. – У нас есть около часа…
О, время - оно давно стало главным моим врагом... Я проклинал его, когда приходилось считать минуты во время наших коротких встреч - как же стремительно пролетали они! И напротив, минуты невыносимо растягивались, когда ее не было рядом… 
- Милая моя, - жарко шептал я, целуя по очереди ее руки. – Я больше так не могу, это выше моих сил. Сегодня должно все решиться, сегодня или никогда...
Она испуганно взглянула на меня, густые ресницы ее вздрогнули, но в следующее мгновение она уже смеялась, шутливо отталкивая меня от себя. 
- Пусти, - прозвенел надо мной ее нежный, мелодичный голос. – Ведешь себя, как… Разве сейчас целуют руки?!
Сконфуженно отпустил я ее руки, чуть отодвинулся и вновь заглянул в ее глаза. Теперь там яркою игрой сверкали озорные звезды. 
- Поверь, я говорю вполне серьезно, - повторил я. – Сегодня же мы должны все решить.
- А что решать? – равнодушно пожала она в ответ плечами. – Я не хочу ничего менять, меня и так все устраивает.
- Как это не хочешь?! – воскликнул я. – Что может тебя устраивать? Мы вместе уже год, и все это время нам приходится прятаться и скрывать свои чувства от других. Мне это надоело, я не хочу жить в вечном состоянии свершения чего-то преступного. Мне надоело стыдиться своих чувств перед самим собой. Я не хочу скрывать того, что люблю самую прекрасную женщину на свете, напротив, я хочу, чтобы все знали об этом!
Она задумчиво склонила набок голову, опустила ресницы и кротко улыбнулась каким-то своим думам.
- Ты любишь меня так сильно? – задумчиво, словно разговаривала сама с собой, прошептала она и подняла на меня блеснувший слезами взгляд. – По-твоему, какая я?
- Ты – особенная!
Она услышала, что хотела, и теперь уже довольно, чуть отвернувшись от меня, улыбнулась. 
- Сначала я не верила тебе. Мне казалось, что это просто увлечение, все увлекаются рано или поздно. Но потом…
Она не могла больше говорить, ее лицо вдруг исказила гримаса потаенной боли, из глаз  по щекам покатились крупные слезы, но она и не думала их вытирать. В порыве нежности я обнял ее, прижал к себе и все гладил по голове,  перебирая пальцами ее мягкие волосы.  
- Я все уже решил, - как заведенный, шептал я ей на ухо. – Завтра уезжаю в Москву, меня там ждет работа. А  ты должна поехать со мной. 
Словно испугавшись чего-то, она резко отпрянула от меня.
- Я не могу, у меня муж…
Ветер усилился и стал беспокойнее, зашумел, играя вокруг тревожными рывками, и волосы ее, развеваясь, как бешеные, все лезли ей в лицо, а она нервно и нетерпеливо убирала их рукой.  
- Я не могу больше делить тебя с ним, - со стоном вырвалось из меня выстраданное признание. -  Представлять, как после нашей встречи, после сладких, радостных минут, ты возвращаешься к нему, улыбаешься, обнимаешь, целуешь его, как смеешься над его глупыми шутками  и притворяешься, что любишь его. Возможно, он догадывается, что все твои чувства к нему – обман, но он счастлив уже тем, что ты принадлежишь ему. А вот зачем этот обман тебе? 
В ответ она все сильнее качала головой и шептала: «Нет, нет, это неправда…» А я уже не мог остановиться, в сильном порыве чувств  вновь схватил ее руки и начал осыпать их жаркими поцелуями. 
- Ты должна ехать со мной, - как одержимый, твердил я. – Представляешь, как заживем тогда мы с тобой! Я сделаю все, чтобы ты всегда была счастлива.  
- Не могу, не могу, - повторяла она с тихой болью в голосе. – Не могу бросить мужа, даже ради тебя. 
- Но он же тебя совсем не ценит и не любит, - с жаром возразил я. – Он часто бывает пьян и  груб с тобой и даже бьет тебя!  
- Он не сможет жить без меня, - безнадежно прошептала она в ответ, привычно закрывая лицо ладонями. 
- Жалеешь его? А разве у него была хоть капля жалости, когда он, пьяный, сначала затащил тебя на улице в свою машину, а потом и в постель?!  - проклиная себя в душе за это, напомнил я ей омерзительную сцену  знакомства  с мужем, и тут же тише, горя желанием загладить вину, но вместо этого совершая еще более глупый поступок, с сарказмом добавил. – А может, тебя держат его деньги? 
Она вздрогнула, вскинула на меня испуганный взгляд, и я вдруг понял, что угадал! Вся привязанность ее к мужу заключалась в подержанной иномарке, частном доме и высокой, по меркам скромного провинциального городка, зарплате и статусе мелкого чиновника.  
- Неужели я угадал?! – ужаснулся я, чувствуя вмиг разлившуюся внутри опустошенность. - Какая глупость! Какая мелочь! Думаешь, он один способен заработать эти крохи? И ради  них ты готова пожертвовать нашей любовью?! 
- Должна же я думать о будущем, - неловко оправдываясь, еле слышно ответила она и с немой мольбой взглянула на часики. – Мне пора…  Проводишь меня?
Я молча покачал головой. Она встала, наклонилась и хотела поцеловать меня, но затем передумала, развернулась и, не прощаясь, пошла к выходу из парка. С бездонной грустью в душе обреченно смотрел я ей вслед и видел, как осатаневший ветер в бессильной злобе рвет ее длинную юбку, которую ей приходилось придерживать руками. Видел, как к воротам парка неожиданно подкатила знакомая подержанная иномарка, из которой выскочил и бросился к ней ее муж. Я видел, как быстро взметнулась вверх и опустилась на нее его рука, как болезненно и беспомощно присела она от удара, и как он рывком усадил ее в машину. Показалось ли мне, что в какой-то момент она обернулась?..
Когда они уехали, я встал и отправился домой. По пути вытащил из кармана ее железнодорожный билет до Москвы и на ходу порвал его, бросив ставшие бессмысленными обрывки на землю. Ветер тут же подхватил их, вместе с опавшей  листвой волчком закружил в вихре и понес куда-то по аллее парка. В моем кармане остался второй билет, и, поглаживая его, я думал о своем отъезде и своем будущем, а в голову все лезли, мешая,  скверные мысли о том, что не была она особенной. Самой обычной она была…
 
***

Элен

Больше года сидел я без работы. Кому в наше время нужны музыканты? Сперва подрабатывал в ресторанах, потом погнали и оттуда – конкуренция. Ушел на кладбища, но и там славы не снискал. В грузчики подался -  все не то, хоть и деньги платят шальные.  
И чуть было совсем не одичал, когда объявился в Орле друг один, нагрянувший из Москвы. Встретились случайно, на улице, причем он первым меня узнал. На радостях купил в ларьке по бутылке пива и пригласил на работу в круиз по Волге. А я долго и не думал.
Собирался тщательно. Скрипку, как главную ценность, в футляр уложил, в небольшой дорожный чемодан  накидал белья, да и поспешил на поезд. 
В Москве меня встречали два парня, больших, с бритыми затылками. Усадили в машину и куда-то повезли. Говорить было не о чем. За окнами престижной иномарки мелькали серые московские улицы, из динамиков гремела зарубежная музыка, а парни меланхолично жевали жвачку. 
Потом Москва кончилась, и за окнами побежали загородные пейзажи. На теплоход меня погрузили только к вечеру. Кругом огни, приторная вонь прибрежной воды, гуляющие пары… Потом меня осмотрели.
- Я музыкант, - безнадежно твердил я, раздеваясь в кабинете у судового врача. 
Тот был пьян, со мной не разговаривал и осматривал весьма тщательно, отпустив лишь через два часа. 
Работа началась на следующий день. Нас, облаченных в блестящие фраки, выгнали на верхнюю палубу, усадили в офисные кресла и велели играть. Партитура Рахманинова, люди все незнакомые, а перед нами, в специальной ложе на капитанском мостике  средних лет человек с лоснящейся кожей, пресыщенным, ленивым взглядом и обворожительной девушкой с льняными волосами. Для них мы и играли. Позже объяснили нам, что круиз «заказан». Важный человек отдыхает, и мы должны ублажать его слух столько раз на дню, сколько он пожелает.
Днем позже на каком-то причале догрузили к нам танцовщиц. Отныне мы играли, а они выдумывали вариации на темы классики, виляя крутыми бедрами в разноцветных блестках. Так пролетела неделя… 
Лежал я на койке в своей каюте, к ночи ближе, когда «важный человек» успокоился в своих апартаментах и отпустил нас.  Сон не шел, сквозь кругляк иллюминатора подрагивали первые, робкие на темно-синем небосводе звезды, когда в дверь тихо поскреблись. Весь обратившись в слух,  лежал я поленом на койке, упрекая себя в том, что забыл закрыть каюту. Дверь приоткрылась, и в нее проскользнула легкая тень. Не успел я опомниться, как ко мне прижался кто-то горячий, чьи-то губы нашли мои и с силой прильнули к ним. 
- О, русский… Лублу тье-бя, лублу…
Это была негритянка, француженка Элен, лишь три года назад перебравшаяся в Лион из Сенегала, и недавно прибывшая в Россию. Фигурой Элен выделялась, и многие смотрели на нее с восхищением. На теплоходе работала она танцовщицей, неделю маялась танцами, и какая была ей в этом радость, я не понимал. Пробыла она у меня до утра. На прощание поцеловалаа и ушла, сказав кое-как по-русски, что вернется еще. А во мне будто что-то взорвалось. И играл я по-иному, и теперь смеялся вместе со всеми, когда «важному человеку» хотелось, чтобы кто-нибудь из оркестра разделся догола и бросился в воду. 
А Элен приходила ко мне каждую ночь. Было стыдно, в основном оттого, что в свете дня я плохо узнавал ее ночную, а помнил лишь легкую тень, шмыгающую в дверь моей каюты, нежный запах ее разгоряченного тела, жаркие объятия и поцелуи…
Спустя неделю контракт мой  закончился. Мне заплатили, и последние три дня круиза я доживал пассажиром, не играя больше на палубе в клоунском фраке, не заискивая перед «важным человеком». Из прежней каюты меня выселили, но ноги приводили меня по привычке туда, где жил я до этого. Подолгу стоял я перед  дверью в каюту, занятую теперь кем-то другим. Ожидая Элен, в которую успел влюбиться, думал, как скажу ей о том, что мучило меня все эти дни, что непременно женюсь на ней, ради ее жаркой любви... 
Негритянка Элен ко мне не приходила, и лишь в последний день, когда до пристани оставалось ходу не более десяти минут, спустился я к своей бывшей каюте. Постоял перед ней, думая о чернокожей красавице, и вдруг, не владея собой, распахнул дверь, а она, к несчастью, оказалась не заперта. 
Внутри было темно и, казалось, безжизненно, если бы не жаркие слова Элен:
- Лублу, русский, лублу…
Десять минут спустя я сошел на пристани.  
 
***

Очарование жизни

Она пряталась за углом панельной пятиэтажки, нервно курила и  время от времени опасливо выглядывала на улицу, сильно вытягивая шею. Я шел мимо, торопясь на встречу, но, проходя рядом с нею, не мог удержаться и сбавил шаг. Обернувшись, она тоже заметила и будто бы выделила меня среди редких прохожих, и словно ждала, когда я  подойду ближе.   
- Молодой человек, - жалобно-тоненьким, дрожаще-скрипучим голоском, но в то же время с нескрываемым вызовом, окликнула она меня. – Помогите, пожалуйста. Мне за дочкой пройти надо, а эти не пускают.
Ее взгляд вновь выскочил на улицу, прошелся вдоль нескольких пятиэтажек, достиг перекрестка с мигающим светофором и замер на изжеванных фигурках трех плохо одетых и явно нетрезвых парней, ежившихся от ветра, щелкающих семечки и о чем-то переговаривающихся.  
- Но каким образом?… - опешил я, немало удивленный ее неожиданной просьбой.  
- У вас вид солидный и папка в руках, - с уважением и значимостью сказала она. – Они подумают, что вы из милиции и убегут. Просто пройдите рядом со мной этот квартал. А дальше я сама…
Ее взгляд был полон мольбы, выщипанные дуги темно-подведенных бровей сломались, и мне показалось, что она вот-вот заплачет.  И вся миниатюрная, худенькая фигурка ее располагала к этой мысли: жалости добавляли и зябко подрагивающие плечи, остро торчащие из-под легкой, совсем не по погоде надетой вязаной кофточке; и узкие, прозрачные, с тоненькими синими прожилками кисти рук, сцепившиеся в мертвый узел у груди; и с сожалением, украдкой отброшенная в сторону недокуренная дешевенькая сигаретка.   
- Хорошо, идемте…
Она выскочила на тротуар и побежала впереди меня, все приговаривая: «Вот увидите, как они испугаются!». И словно в подтверждение ее слов, парни забеспокоились, как по команде повернули головы в нашу сторону и быстренько засеменили прочь от перекрестка, изредка оглядываясь и ускоряя шаг, пока не скрылись за одним из ближайших домов. Когда мы достигли того места, где минутой раньше стояли они, их уже нигде не было видно.
- Тут недалеко, через квартал, мне дочку забрать надо, - совсем другим голосом: легким, со сквозящей в нем радостью, будто скинув с себя тяжелый груз, сказала девушка. – Проводите уж меня. 
И сам не зная почему, я пошел с нею. Она привела меня в какую-то квартиру, даже входная дверь которой выдавала, что за люди живут там. С порога в лицо мне дохнуло густым смрадом, смесью застарелого перегара и зловония нечистот. Тусклый свет сочился из кухни сквозь закрытую дверь с выбитым стеклом, в прихожей было темновато. 
Ткнувшись сослепу в переполненную вешалку, я остановился тут же, не решаясь пройти в комнату, где исчезла уже моя спутница. До меня доносился ее восторженный голос, рассказывающий обо мне, и чьи-то глухие, пьяные, одобрительные выкрики. Потом в дверном проеме комнаты вдруг возникла чья-то взлохмаченная голова, внимательно посмотрела на меня и снова  исчезла за дверью. 
- Заждались? – вышла в прихожую девушка, когда я собирался уже  уходить.
Я коротко кивнул, с интересом взглянув на крохотное создание, испуганно жавшееся к ногам матери. Это была девочка лет четырех, не больше. На ней было зимнее пальто и разбитые, истертые полусапожки. Из-под вязаной шапочки выбивалась прядь светлых волос, даже в темноте прихожей невольно поразившая меня своей ангельски живой белизной.
- Это Танька, - представила ее девушка и вытолкала меня из квартиры.
Вечерело. Стылый мартовский вечер был сыр и прохладен, пробирал до самых костей и гнал домой, в тепло и уют. 
У подъезда мы остановились, моя спутница спросила у меня сигаретку, закурила, и, отводя взгляд, справилась насчет мелочи. 
- Лапшицы бы Таньке купить, - смущенно оправдывалась она за свою просьбу.
Тут я начал ее расспрашивать и выяснил, что им обеим нечем поужинать и негде в эту ночь спать.
- Могли бы тут остаться, да хозяева гостей ждут, тех самых…
Я понял, что речь шла о тех парнях, которых мне пришлось невольно напугать, и неожиданно предложил ей отправиться ко мне. Жил я один, комната у меня была свободна, и на одну-две ночи не жалко было приютить человека. Да и Таньку мне было очень жаль. Девочка постоянно шмыгала носом и встряхивала головой, с трудом отгоняя находивший сон. Видно было, что за день она утомилась.   
- Как вас зовут? – спросил я по дороге.
- Не все ли равно? Аня, - равнодушно отозвалась девушка. 
Ее поведение разом изменилось, больше не выдавало никаких признаков страха или волнения, и вообще, она будто ушла в себя, стала ровной  и подчеркнуто невозмутимой, словно и не было ничего, что случилось, а я был для нее каким-то давним знакомым, к обществу которого она настолько привыкла, что перестала его замечать.  Меня же мучили думы о ней, о ее судьбе и судьбе ее маленькой дочери. На вид Ане было не более двадцати лет, но в глазах ее плескался океан вечности, бездонного опыта прожитой жизни, и я мог ошибаться. Но более всего меня интересовало другое…
- А почему вы так испугались их? – осторожно спросил я. 
- Не их, а его, одного, - глухо и озлобленно поправила она. – Он меня изнасиловал, а теперь грозится ножом пырнуть. Боится все, что в милицию побегу... 
Непостижимо страшные слова она произнесла так ровно, просто и естественно, словно говорила о погоде. Потом замолчала, и на все мои попытки возобновить расспросы отвечала неопределенным хмыканьем.  
Дома я пустил их сначала в ванную, а сам пошел готовить ужин. В холодильнике нашлись пельмени и колбаса, сало и соленья; к этому добавил я банку смородинового варенья и душистый пшеничный батон, а небольшую вазочку наполнил печеньем и конфетами. 
- Водка есть? – поинтересовалась посвежевшая, только из душа, Аня, кутавшаяся в длинное банное полотенце и на ходу его краем вытиравшая потемневшие от мытья волосы. 
Из-за ее спины, тоже укутанная в полотенце, испуганно выглядывала Танька, окидывая меня изучающим, настороженным взглядом немигающих глаз-блюдец небесно-голубой глубины. 
- Водки нет, но, кажется, где-то есть немного домашнего вина…
- Водка лучше, хотя и самогонка бы подошла, - вздохнула Аня. – Если есть двадцатка, могу сбегать. Тут недалеко «точка» есть. Я быстро. 
Пить мне не хотелось, но Аня настояла, и пришлось расстаться с двадцаткой. Она оделась и выскочила за дверь, а я в это время покормил Таньку.  Оставшись без матери, девочка еще больше сжалась, превратившись в совсем крохотный молчаливый комочек, из которого все так же, не мигая, выглядывали лишь огромные и невинные глаза-незабудки. Она послушно устроилась на табуретке и самостоятельно, как взрослая, стала есть. Меня поразила торопливость и жадность, с которыми девочка ела, будто опасалась, что кто-то отберет у нее кусок. Я поправлял ее, но она оставалась так же равнодушна к моим наставлениям, как и ее мать, зыркала на меня испуганным взглядом и продолжала мельтешить ложкой. От пельменей она перешла к варенью, сунув в банку облизанную ложку, немного поела. Движения девочки  становились все медленнее, глаза наполнялись сытой истомой и подернулись дымкой подступающего сна. Я едва успел подхватить ее, когда она сонно закрыла глаза и опасно покачнулась на табуретке.  
Когда вернулась Аня, Танька уже мирно спала в моей кровати. 
Поставив на стол бутылку  с самогонкой, Аня неторопливо скинула кофту и присоединилась ко мне. Ужин прошел без всякого интереса, натянуто и скоро. Аня, как и прежде, на робкие мои расспросы о ней и ее судьбе ограничивалась хмыканьем, торопливо, но без всякого аппетита ела и много и часто пила, досадуя, видимо, лишь на то, что не нашла во мне послушного собутыльника.   
- Переночуете здесь, - сказал я. – Я постелил вам с дочерью в спальне, а сам устроюсь в гостиной, на диване. Спокойной ночи.
Проводив ее до комнаты, я ушел в гостиную, но только успел постелить себе на диване, как дверь тихо отворилась и в нее скользнула Аня. Она была в одной легкой, застиранной и оттого посеревшей сорочке на бретельках, с распущенными волосами и равнодушным взглядом. Не успел я и слова сказать, как она, ловко и привычно поведя плечами, скинула тонкие бретельки, и сорочка плавно соскользнула к ее ногам. Никакой стыдливости не было в ее движениях. Она просто стояла, совершенно обнаженная, и ждала, глядя сквозь меня куда-то в стену. А я, ошеломленный, скользил взглядом по ее щуплой фигуре, по двум острым, небольшими грушками свисающим далеко в стороны друг от друга грудям, по выпуклому дряблому животу и покатым, некрасивым бедрам.  
- Немедленно оденьтесь, - совершенно растерянно вымолвил я, не зная, как вести и куда деть себя.  – Идите спать, уже поздно. А завтра обо всем поговорим.
- Разве ты не за этим меня пригласил? – глухо отозвалась она, и впервые за вечер в ее глазах отразилось искреннее удивление. – Не бойся, я не заразная. 
И снова в голосе ее было столько простоты и привычности жизни, что мне с трудом удалось подавить поднявшуюся внутри волну отвращения к тому миру, из которого она пришла. Я помог ей одеть сорочку и отправил спать к дочери. Долго потом лежал в темноте с открытыми глазами, и все никак не мог уснуть, думая об Ане, о Таньке, о том, что важно для них в этой жизни, а что нет. 
Утром, еще до того как я проснулся, они исчезли, прихватив с собой мой кошелек и кое-что из продуктов. Больше их я никогда не встречал.

***

Одиночество

Делать особенно было нечего, настроение располагало к одиночеству и размышлению, и по пути домой, возвращаясь с работы, зашел я в городской парк. Грустно и уныло встретил он меня, задумчивый и пустой, тревожимый лишь редким и ленивым вороньим карканьем, глухо и безутешно тонувшим в густоте устоявшейся тишины. Совсем не таким был парк во времена моего детства, когда радостно шумели здесь аттракционы. Теперь же их уродливые, гнутые и проржавевшие остовы, давно лишенные хозяйской руки, тоскливо догнивали под сырым, низко нависшим осенним небом.  
Присев на скамью, я закинул ногу на ногу, обхватил колено руками, сцепив пальцы, и долго сидел так, не двигаясь, рассматривая парк, голые, почерневшие ветви деревьев и думая о Кате, о ее очередном приступе меланхолии, вспоминая высокий, капризный и требовательный голосок своей любимой девушки. Очаровательное личико ее при этом обычно некрасиво хмурилось, она преображалась, и в такие минуты, казалось, проступала из-под плотно натянутой маски ее истинная натура, неизменно пугавшая и отталкивавшая меня. Но потом проходила минута, другая, и я снова видел пред собою прежнюю, любимую девушку, и снова меня с неодолимой силой влекло к ней. 
Воспоминания были так свежи и настолько завладели мной, что в душе вдруг всплыла и стала расти тяжелая, непроглядная тьма, на фоне которой ярко выделялся навязчивый образ Кати, от которого никак не удавалось уйти.  
Встряхнув головой, я потянулся в карман за сигаретой и неторопливо закурил, без всякого удовольствия втягивая в себя табачный дым. 
- А я думала, что вы не курите, - неожиданно раздался чей-то незнакомый тонкий голос.
Я обернулся и с удивлением увидел, что на соседней скамье, слева от меня, сидит прелестная девушка, появления которой я совершенно не заметил. Это меня смутило, и я стал невольно гадать в душе, как долго она находится рядом и, видимо, наблюдает за мной. 
- Вам грустно, - добавила она, помолчав, и мягкая, снисходительно-печальная улыбка легко тронула ее губы. – Это место словно создано для  грусти…  Позвольте присесть рядом с вами?
Не дожидаясь ответа, она пересела на мою скамью. На меня пахнуло едва уловимым цветочным ароматом ее духов, толкнуло ее смелой и манящей близостью. «Несомненно, само очарование», - мигом пронеслось в моей голове, когда я заглянул в ее темно-синие глубокие глаза, опушенные длинными, изящно подкрученными черными ресницами. Светлые волосы девушки свободно ниспадали на плечи, из-под набок надетого темно-коричневого берета выбивалась прямая, немного не достигавшая тонкой линии бровей челка. На ней были коричневой кожи осенняя куртка и длинная, до щиколоток, тяжелая юбка; шелковый шарф на шее, в руках зонтик-«костыль» и крохотная дамская сумочка на плече, которую она привычно поддерживала рукой. 
- Часто сюда приходите? – спросила она, устремив на меня внимательный, готовый к беседе взгляд. – Раньше я вас здесь не видела. Я часто прихожу сюда. Осенью в парке особенно красиво, он словно пропитан вкусом грусти и печали. Это самые сильные человеческие чувства. Они всегда настоящие, в отличие от радости, которая нередко соседствует с фальшью. Не замечали вы, что иногда смеетесь через силу, когда вам не хочется этого делать? Радуетесь, а где-то в глубине души копошатся тревожные мысли – обрывки воспоминаний о нерешенных проблемах?  А грусть невозможно обмануть. Вы грустите и забываете обо всем. И вам от этого становится удивительно спокойно…
Она замолчала, и хотя я так и не произнес ни слова, между нами все же установилась какая-то связь. 
- Почему вы решили, что я не курю? – спросил я, чтобы сказать хоть что-то, а сам в это время думал о ней, о том, кто она и откуда вдруг появилась рядом со мной. 
Она ответила не сразу, задумалась и некоторое время смотрела себе под ноги. Низко опущенные ресницы ее при этом мелко подрагивали. 
- Мне показалось, что вы не должны быть таким, - тихо произнесла  она, подняв на меня взгляд потемневших глаз. – Вы курите, но я все еще не могу вас таким принять. Вам это не идет, это не ваше. Это не дает вам по-настоящему почувствовать грусть. 
- Каким же я должен быть, по-вашему? 
- Одиноким, - не задумываясь, быстро ответила она. – Одиночество живет внутри вас, и это очевидно. Только слепой не заметит этого.
- Но я не одинок! У меня есть любимая…
- Нет у вас никого, - сердито, как мне показалось, тряхнула она головой. – Это глупый миф, который вы сами для себя создали. Не обманывайте себя. Одиночество – ваш удел. Если оно дано вам от рождения, от него не скроешься, не убежишь, его не обманешь. Любимая – это обман, обычная игра воображения, пустые и никчемные мечты, рожденные обществом, которое вас окружает и требует от вас выполнения определенных правил. Нужны ли вам эти правила? Вы должны быть одиноки, поверьте мне. О, как это прекрасно! Отыщите в себе это чувство, не противьтесь, дайте ему волю, и тогда вы поймете меня и… себя.  
- Отчего вы так категоричны?! – с жаром воскликнул я. - И разве одиночество не удел слабых? Мне кажется, что я не так уж и слаб. К тому же мне совсем не хочется одиночества.
- Вы к нему еще придете,  - с уверенностью возразила она. – Пришли же вы в этот парк.
- Сюда многие ходят, но это не значит, что все одиноки!
- Оглянитесь вокруг, кроме нас здесь никого нет. 
- Значит, вы тоже одиноки? – с иронией спросил я. 
- А разве мы все не одиноки? – эхом отозвалась она и замолчала.
Между нами повисла тишина, нарушить которую я не смел, а она не желала. Ее взгляд поскучнел и заскользил по парку. В какой-то миг я уловил в нем искорки досады, и тут же захлебнулся в нахлынувшем чувстве вины перед ней, которую мне немедленно захотелось исправить. Следовало что-нибудь сказать, но все слова, как нарочно, унеслись в вихре сбивчивых мыслей, ничего путного в голову не приходило, а говорить глупое, поспешное не хотелось. 
- Скоро придет зима, - задумчиво, нараспев произнесла она так, словно отвечала своим же думам и забыла о том, что рядом нахожусь и я. – Пойдет снег, ударят морозы, и жизнь уснет, а с нею застынут и всякие чувства. Вот почему я не люблю зиму…
Тень раздумья легла на ее лицо, и в тот момент, когда с уст моих уже готовы были сорваться слова утешения, участия в ее судьбе, по дорожке, из аллеи, вышла девушка, точь-в-точь как та, что сидела рядом со мною, и даже одетая так же. Увидев нас, она слегка замедлила шаг, улыбнулась многозначительно, точно застала нас за чем-то непристойным, и подошла вплотную, но садиться на скамью не стала. 
- А я вас искала, - сказала она, поразив меня тем, что и голоса, как и манера говорить, у них были удивительно схожи. – Думала, уже ушли. Молодой человек, как вам понравилась моя сестра?  
- Она очаровательна, - не покривив душой, ответил я. – Впрочем, как и вы.
- О, не говорите так, Анюта в сто раз лучше меня, - рассмеялась моя новая собеседница. – Характер у нее просто ангельский, не то что у меня, дьяволицы. Что вы так на меня смотрите, не верите? А вы поверьте, мы ведь с ней только внешне похожи… Говорила она вам об одиночестве? Больная тема! Все грустит, печалится… А я наоборот, веселая и от одиночества бегу. Боюсь, если останусь когда-нибудь одна, то сразу умру.
И она снова расхохоталась, слегка откинув назад голову и вздернув подбородок. Теперь уже и я, несмотря на поразительное внешнее сходство сестер, подметил значительное различие их натур. 
- Кто из нас вам больше по душе? – спросила она, бросив озорной взгляд на притихшую и будто бы унесшуюся куда-то вдаль от нас Анюту. – Признавайтесь!
- Вы обе хороши, - теряясь от ее напора, ответил я.  
- Нет, уж лучше выберите сразу, - потребовала она. – Хотя, можно и обеих, но это обойдется вам дороже. 
Поймав мой изумленный взгляд, она переменилась в лице, сменила маску напускной веселости на штамп серьезной практичности и строго обратилась к Анюте.
- Ты что, ничего ему не сказала?
- Я не успела, - тихо отозвалась Анюта.
Она отвернулась от меня и смотрела совсем в другую сторону, скучно и равнодушно, пока я лихорадочно соображал, что же здесь происходит, догадывался и отгонял прочь все догадки, от одного присутствия которых меня всего изнутри передергивало. 
- Вот что, молодой человек, - посуровевшим голосом сказала ее сестра. – Решайте быстрее, время у нас не казенное, как говорится, время – деньги. Условия просты – сто пятьдесят рублей за час. Но вы, наверное, с этим хорошо знакомы. Итак, Анюта или я? А может, обе?
Я был потрясен и чувствовал, что не могу здесь больше находиться.
- Ну, что же вы?!
- Я не могу… и не хочу…
Повисла пауза, потом словно ниоткуда раздалось:
- Так, Анютка, пойдем отсюда, клиент не хочет, делать нам здесь нечего!..  
… И Анюта послушно поднялась со скамьи, взяла под руку сестру. Они ушли по аллее, оставив меня одного, а в воздухе долго еще витал цветочный аромат духов и пело свою унылую песнь одиночество... 

***
 
У вас нет будущего

В возрасте восемнадцати лет надумал я жениться. Только минули летние каникулы, и начался второй по счету  студенческий год. Я был полон сил, радовался жизни, от души наслаждаясь ее безудержным течением, и искренне считал, что многое могу, многое знаю, а это дает мне полное право самолично  распоряжаться своей судьбой. 
Избранница моя слыла редкой красавицей. Благосклонности ее добивались многие, куда более заметные кавалеры, нежели я, и у многих вызывал неподдельное удивление ее заметный интерес ко мне.  Начиналось все с забавы – какого-то шумного, веселого студенческого вечера на съемной квартире, куда попал я уж и не помню как. Должно быть, затащил кто-то из знакомых – такое часто случалось, да дело не в том. До того вечера Настю  знал я превосходно, но издали, так, что она совершенно не догадывалась о моем существовании. На нее же взирал я, как на небесное светило – с трепетным вожделением, поклонением ее неземной красоте, будто писанной с античной  богини. Один только вид ее вызывал во мне бурный вал восхищения.
Мы как-то оказались рядом, обменялись парой ничего не значащих фраз и разошлись. Короткая встреча взволновала меня, и долго потом не мог я успокоиться, не находя себя ни в танце, ни в спиртном. Потом все вдруг отправились курить в кухню, и мы остались в комнате совершенно одни. Меж нами вдруг повисло неловкое молчание,  какое возникает при внезапной встрече абсолютно незнакомых  людей. Она отвернулась и все смотрела в темное окно, сложив на груди руки, и я вдруг узрел ее в новом свете, и понял, что она так же реальна и осязаема, как и любая другая девушка, как и я сам. И настолько пронзила меня эта ее простота, что я едва сдерживал себя, чтобы не крикнуть,  что знаю  ее давно и знаю отлично, может, лучше, чем себя, хоть многое и домысливал сам, рисовал в воображении ее такой, какой, по моему мнению, и должна она была быть. А Настя будто что-то почувствовала, обернулась, играя уголками губ в мимолетной улыбке, тряхнула волосами, густыми и стриженными в темное каре,  и что-то сказала…
После того вечера мы и дня прожить не могли друг без друга. Пусть и было сначала это как нечто новое и неизведанное, больше принимаемое в шутку. Она часто твердила, что я не могу быть ей интересен  как мужчина, и встречается она со мной исключительно любопытства ради; позже уверяла в интересной и забавной дружбе; а я не возражал, тоже все еще не принимая того волшебного, светлого водопада чувств, уже обрушившегося на наши головы.
Постепенно мы срослись, сроднились и стали друг другу необходимы, как воздух, и так же незаметны. Теперь ей была не так важна моя невыразительная внешность; она все чаще твердила о чувствах, о том, что каждому дано свое, и мне нечем было бить ее козыри; я не сопротивлялся, упиваясь тем чудесным, поистине  мифическим состоянием, какое выпадает лишь раз в жизни. 
Со стороны отношение к нам заметно изменилось. Ее все так же принимали, веселой и независимой, считали дружбу со мной некой шутливо-капризной выходкой и все ждали раздора. Мне приходилось терпеть насмешки и нападки, изредка огрызаясь, и вскоре я готов был горло сопернику перегрызть, до того опротивели мне чужие разговоры и недомолвки. Однажды вышла чудовищная история, когда меня едва удержали от того, чтобы в кровь не разбил я своего напыщенного соперника, и с той поры сторонились меня, избегали моего общества, за глаза называя зверем.
Тяжело входить было в ее общество, которое составляли люди, несомненно, сообразительные, хваткие, но малообразованные,  совершенно не разбиравшиеся в жизни и все переводящие в денежный эквивалент. Любовь они оценивали «баксами»,  добропорядочность – рублями. И было в этом что-то постыдное, то, что  не мог донести я до своей семьи, привыкшей жить иными измерениями. 
 В начале октября Настя пригласила меня к себе домой. До тех пор я старательно избегал подобных встреч, время шло на излом, и все говорило за то, что и с Настей у нас общего – только мы сами. Но здесь отказываться было нельзя. 
Собирался я долго. Все крутился перед зеркалом, примеряя то одно, то другое, отшвыривал в сторону, бередил волосы и впадал в крайнее отчаяние, но к назначенному сроку был готов, на вид сурово-спокоен,  будто вечер  не означал ничего важного. 
До Настиной квартиры добирался троллейбусом. Народ с уважением посматривал на меня, на мой строгий костюм, галстук и букет роз, порой, завистливым и осуждающим взглядом – мол, в эти страшные, октябрьские дни девяносто третьего у кого-то еще может быть праздник. И кондуктор, пожилая, измотанная женщина, не спросила у меня денег за билет. 
А позже была квартира. На первый взгляд, ничего особенного. Те же три комнаты, как у многих в то время. Те же балкон и лоджия, кухня и прихожая. И все же что-то иное встретило меня. С порога кинулся навстречу  совершенно  новый,  приторный мир. В глаза било дороговизной обивки стен, самой прихожей, и дальше заходить было страшно. 
Настя дожидалась меня у входной двери, легко прикоснулась губами к моей щеке и, ухватив за руку, потащила за собой, знакомиться с домашними. На ходу скинув обувь, я послушно плелся за ней, думая о том, что минута минуте рознь, и порой целый месяц, а то и год, не стоит того, что переживал я сейчас. Сердце гулко качалось в груди, кровь неистово стучала в висках, а я все шел за Настей. 
Потом она меня представила, а я не знал, куда себя деть. Чувствовал себя ужасно глупо, один, будто голый, стоял в дверях перед огромным, в длину комнаты, накрытым столом, за которым сидели всего три человека – Настины родители и младший брат. И воздух там был будто совершенно иной, тот, которым  не привык я дышать, чуждый, к коему еще надо было привыкнуть. 
В ушах стоял звук Настиного голоса, но в памяти не осталось имен, и, когда меня усадили за стол под приветливые улыбки, я, глядя на незнакомые лица, все силился вспомнить, кого из них как зовут, ждал и боялся, что мне придется встрять в фамильярную беседу, но поначалу все обошлось.   
Мы что-то ели, что-то пили, о чем-то беседовали. На стене в глаза мне бросился огромный круглый циферблат часов, и все украдкой ловил я движение стрелок, моля и надеясь на их скорый темп, но они будто застыли и двигались с ржавым скрипом.
В голове моей гнездились миллионы тем для разговора, но к десятой минуте они иссякли, закончились, и разговаривать стало не о чем. Превозмогая тишину, все ели, изредка нахваливая кулинарные способности Настиной мамы. Позже ее отец вызвал меня покурить.
Он знал, что я не курю. Но мы вышли в соседнюю комнату, к открытому окну. Он задымил, затягиваясь какой-то немыслимой в те годы длинной, узкой сигаретой с непривычным запахом, высоко закидывая подбородок и умело пуская дым под потолок. Я молчал, ожидая инициативы от него,  и не столько по возрасту и опыту, сколько по тому, что знал - ему есть что мне сказать. А он все курил, наслаждаясь так, будто и не было для него ничего важнее в тот момент. Потом заговорил. 
- Вижу, Настя тебе нравится. Что ж, я не против, но… Настя еще очень молода, многого не понимает… 
- Поверьте, я…
- Не надо, я знаю, что ты хочешь сказать. Чувства здесь не при чем. Я сам когда-то был молод… Настя – моя любимая дочь. И все, что я делаю – ради нее. Пусть это будет грубо, но я не хочу, чтобы вы встречались дальше. Все эти ее разговоры о свадьбе пусты. Какая может быть любовь в наше время?! Не обижайся, я все оплачу. Скажи, сколько?  Пойми, Насте нужен человек, способный обеспечить безбедное существование. А ты кто, студент? У тебя нет будущего…
Он снова закурил, тяжко, глубоко затягиваясь и глядя высоко, в заблестевшее звездами небо, а я стоял рядом, обречено ловя взглядом желтые пятна окон соседних домов… 
Потом мы натужно веселились за столом, рассказывали друг другу анекдоты и ели мед из пчелиных сот. Настя вышла меня проводить. 
- Я все слышала, - тихо прошептала она, приподнявшись на цыпочки и уткнувшись лицом в мое плечо. – Я  очень его люблю и не могу пойти против его воли. Но я всегда буду любить тебя и никогда не стану счастлива… 
С тех пор минуло десять лет. Я выучился, уехал и снова вернулся в Орел, уже известным, обеспеченным  человеком, и долго пытался разыскать Настю. А когда разыскал, не решился подойти к ней. Живет она в скудной комнате, в коммуналке, давно без отца, растерявшего состояние буквально через полгода после нашей с ним встречи. И, похоже, она счастлива…
 
***
 
Не жить мне с вами…

Она сидела напротив, безмятежно закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки, молчаливо и неподвижно. Взгляд ее уносился куда-то далеко, словно с грустью цепляясь за убегающие кусочки чей-то чужой и неведомой жизни за окном, отделенной от нас мерным, монотонным перестуком вагонных колес. 
В вагоне было жарко, и в открытые окна врывались ветряные вихри, принося с собой ароматы зрелого лета, перемешанные с резким, дегтярным запахом железной дороги. Многоголосый и обычный висел вокруг гомон, струилась всеобщая скука, изредка разбавляемая тоненькими, ломающимися голосками детей-таджиков. Копейки ради они шумными стайками проносились по вагонам электрички и на свой восточный, лад распевали российские популярные эстрадные песни.   
Так ехали мы уже более часа, постепенно вагон пустел, люди выходили на перегонах, и вскоре рядом с нами никого не осталось. Ее это будто бы немного удивило, она на миг оторвала взгляд от окна, пробежалась им по вагону, так же немо и равнодушно на миг застыла на мне, и вдруг, нахмурив лоб, едва заметно сломала и выгнула  тонкую изящную бровь. Какое-то время тихо и неотрывно смотрела на меня, и мне показалось, будто я  вижу  в глубине ее черных, блестящих зрачков отражение самого себя. Потом блеск в ее глазах неожиданно угас, как гаснет в густой тьме ночи одинокий светляк догорающего костра, и она перенесла взгляд обратно за окно. 
- Что, хотите познакомиться со мной и не знаете, с чего начать? – так слабо пронеслись между нами ее насмешливые слова, что я не сразу понял, что относились они ко мне, а она, все так же глядя за окно, будто и не было меня рядом, и разговаривая, словно сама с собой, продолжала:
– Начните с простого, с какой-нибудь шутки, только не пошлой, дождитесь ответа и завяжите разговор, отвесьте комплимент, только туманный, и как-нибудь осторожно подведите меня к знакомству. Что, не можете?  
- Я… не знаю, - растерянно и смущенно ответил я. – Не думал об этом. 
- Думали, - убежденно, с едва уловимым торжеством в голосе, отрезала она. – Вы не могли об этом не думать. Вы все думаете одинаково. Вот скажите, только честно, о чем вы подумали, когда впервые увидели меня? 
Теперь она смотрела на меня прямо и напряженно, не моргая и играя в уголках глаз лучиками надменного презрения, будто знала заранее, что я отвечу. Это еще больше смутило меня, растущая насмешка в ее глазах вызывала глухое раздражение, и я счел за лучшее промолчать. 
- Какие же вы все-таки робкие, мужчины, - усмехнулась она, истолковав это по-своему и слегка склонившись ко мне. – Ну не съем же я вас, так чего вы боитесь?! Зачем ходить вокруг да около, скажите прямо, признайтесь: я подумал, что вы самая красивая, самая очаровательная девушка из всех, кого я встречал в своей жизни. Ну, неужели трудно это сказать? Ведь это просто слова. Скажите, я красивая? 
Она ждала, слегка подавшись вперед, с непроницаемо-холодным, спокойным лицом, на котором живы были одни лишь глаза – теперь они сверкали ледяной, призрачной остротой высокомерия, и делали ее совершенно некрасивой, и эта разительная перемена, произошедшая с ней в неуловимый миг, неприятно поразила меня. И снова я не знал, что ей ответить, смотрел на нее, отмечая, что только внешне осталась она той же прелестной, стройной девушкой, которая еще несколько минут назад сидела передо мной.  Те же правильные, тонкие черты лица, высокие скулы и большие темные глаза, длинные, прямые, светло-русые волосы, золотом блиставшие на солнце…  
- Я жду, - нараспев, осторожно напомнила она, и когда я тихо ответил, что да, она красивая, с заметным облегчением откинулась на спинку сиденья, впервые, с превосходством, улыбнулась и вновь устремила взгляд за окно, теперь уже без всякой грусти, суживая глаза и предаваясь собственным думам. 
А я, жалея уже о том, что сказал, думал о том ликовании, которое, должно быть, кружилось сейчас в ее душе. 
- Меня зовут Катя, - сказала она, наконец. – Вы ведь хотели знать, как меня зовут? А вас…
- Дима.
- Дима, - задумчиво повторила она, шевеля губами и слегка качая головой, словно пробуя мое имя на вкус. – Дима… Откуда вы, Дима?
- Из Карачева. Учусь в университете, еду домой, на выходные.
- Странно, я ведь тоже из Карачева, - ответила Катя. – Но вас совсем не знаю. Почему? Удивительно, впрочем… А что же Дима, вы женаты?
- Нет.
- Как же так, Дима? Почему? Большинство моих знакомых уже женаты. Вам сколько лет? Двадцать? Двадцать один? Наверное, у вас и девушки нет? А что, Дима, хотели бы вы, чтобы я была вашей девушкой? Только честно. Представляете, как было бы забавно: мы с вами вечером идем по улице, я держу вас под ручку. Идем так неторопливо, и все смотрят нам вслед. И завидуют, вам… 
И снова натолкнулся я на ее мечтательный взгляд, посеревший, словно подернувшийся пленкой сизого, холодного тумана. 
- А потом мы поженимся. Вы наденете мне на палец обручальное кольцо с фальшивым бриллиантом и отвезете домой, в общежитие. А когда окончите университет, то станете инженером и пойдете работать на завод. А я нарожаю вам кучу детей… Как глупо, неужели вы действительно об этом мечтаете, Дима? Из Карачева...  Глупо… Ну что же вы молчите, скажите хоть что-нибудь, подъезжаем.
За окном и в самом деле побежали знакомые дачные домики – предвестники приближающегося городка. В вагоне поднялась привычная  суета, засидевшись, люди вставали, разминая затекшие ноги, доставали дорожные сумки, прощались.
- Скажите же что-нибудь, - настаивала Катя, без всякого волнения сидевшая все так же прямо и неподвижно, будто собиралась ехать дальше. 
- Мне не хотелось бы быть вашим мужем, Катя, - тихо ответил я. 
Она вспыхнула, услышав эти слова. Ее щеки зарделись, глаза сверкнули злобой и обидой, и она выдохнула, задыхаясь: 
- Вы им и не будете, никогда! Не жить мне с вами…
Несколько минут спустя я первым вышел из вагона. Подал ей руку, желая помочь спуститься,  но она еще из тамбура весело кому-то махнула и, проигнорировав меня, легко соскочила на землю без посторонней помощи.  Пожав плечами, я попрощался с ней, поудобнее закинул ремень дорожной сумки на плечо и заспешил к остановке. Привокзальная площадь напоминала потревоженный рой – в толпе приезжих шныряли ловкие таксисты, ловили клиента, и одна за другой, с визгом, стремительно срывались в город их старые машины, распугивая толпу безрассудно-стремительной скоростью. 
Подойдя к остановке, я передумал и решил идти домой пешком. Из головы все никак не шел разговор с Катей, и теперь, вспоминая ее слова, я не мог избавиться от гаденького чувства, верткой скользкой змеей копошившегося где-то внутри меня.  «Вы им и не будете… Не жить мне с вами…»
Остановил меня высокий, пронзительный крик. Обернувшись, я увидел, как на другом конце привокзальной площади стремительно, кружком, растет  толпа. Что-то будто подтолкнуло меня сзади, и я побежал туда, на ходу ловя взволнованные крики. 
- Что случилось? – волновались люди. 
– Человека убили!
Пробившись вперед, я увидел потрепанную иномарку, молодого парня с белым, как первый снег, лицом и пустыми, огромными глазами, бессильно опиравшегося на капот машины, и ее. Катя лежала на асфальте, широко раскинув руки, с прозрачно-бледным, фарфоровым лицом, с застывшей на устах легкой улыбкой, устремив стынущий взгляд высоко в небо. А подле нее стояла на коленях,  слегка раскачиваясь, горько и безутешно, беззвучно шевеля губами, средних лет женщина, удивительно на нее похожая. «Мать, наверное», - подумал я, и, потрясенный, пошел прочь оттуда. А в голове все вертелись слова: «не жить мне с вами, не жить…»

***

Не такой, как все

О своем намерении выйти замуж за Мишку Приходько Юля сообщила мне во время обычной нашей прогулки, буквально огорошив меня этим известием. Так и стоит перед глазами тот момент: над землей млел погожий августовский вечер, было поздно, и звезды яркой, крупной бриллиантовой россыпью сверкали на крутом, низко спущенном, темно-бархатистом небосводе, молчаливо и дружно сопровождая нас по центральной, Советской улице городка.  
Не в пример обычному, Юля была на редкость мила и приветлива со мной, и как будто даже более весела, нежели всегда, и я поначалу ошибочно относил это на свой счет. Мне было лестно думать о том, что Юля от души смеется каждому моему слову, и я не сразу понял, что ее душевное ликование связано вовсе не с моим присутствием, а с тем чувством чуждого мне восторга, которое переполняло ее с самого утра.
- Знаешь,  а я выхожу замуж, за Мишку, - легко и смешливо обронила она как бы невзначай, когда я проводил ее до дома и, стоя у ее подъезда, собирался с нею проститься. – Прости, что не сказала тебе об этом сразу. Мне хотелось еще немного побыть с тобой, ведь это наш последний вечер, а ты мне всегда был симпатичен.
- Последний? – еле слышно пробормотал я, все еще не веря ее словам. – Но как, почему?! Замуж? Ты?.. Так… скоро?  И почему за Приходько?!
- Он не такой, как все, - пожала она плечами. -  И прошу тебя - не надо сцен, вопрос уже решен…
Ошеломленный и подавленный, я молчаливо стоял перед ней, должно быть, с глупым и по-детски выразительно разочарованным лицом, в тщетной надежде подбирая нужные слова. Но ничего, кроме банального: «Поздравляю!», не приходило в голову.
- Милый, ты что, расстроился? – безжалостно улыбнулась она,  шутливо заглядывая мне в глаза. – Не надо, я не одна такая. Ты обязательно найдешь девушку лучше меня.  
Хотелось ответить: «Не найду!», но это прозвучало бы совсем уж по-ребячьи. Мне же исполнилось тем летом двадцать пять, и я был уже достаточно взрослым и рассудительным, чтобы взвешенно судить о тех или иных поступках людей. И все же обида была сильна. Я никак не мог смириться с тем, что проклятый Приходько, вставший между мной и Юлей всего-то около месяца назад, так неожиданно и бесцеремонно отнял у меня самое ценное, что, как считал я тогда, было у меня в жизни. И самым страшным и несправедливым в его победе  казалось мне тогда то, что к девушке, которую я боготворил, он относился как-то по-хозяйски, принимая ее красоту и неповторимость за должное, за этакую необходимую принадлежность к его роскошному, серебром отливающему в лучах солнца «мерседесу» - предмету зависти всего мужского населения города, доставшемуся моему сопернику в подарок от отца-чиновника. 
С той самой минуты я больше не разговаривал с Юлей, старался нигде с нею не встречаться и даже не вспоминать о ней. Даже известие о неслыханно роскошной свадьбе прошло стороной. И все же что-то заставляло меня останавливаться каждый раз, когда мимо, плавно и неслышно, величаво и надменно проплывало роскошное серебристое авто, сквозь затемненные стекла которого с тоской силился я разглядеть знакомый силуэт. 
С тех пор прошло полгода, и в середине марта, когда солнце начинало пригревать уже совсем по-весеннему жарко, а по улицам, к реке, бурно бежали талые ручьи,  неожиданно столкнулся я нос к носу с Приходько. Он стоял около своей машины, непринужденно опираясь на капот, и ждал кого-то из банка. Я мог бы поклясться, что ждал он супругу, и хотел как можно скорее пройти мимо. Но он заметил и весело окликнул меня. 
- Как дела на личном фронте? – улыбнулся он и панибратски хлопнул меня по плечу, когда я подошел ближе и поздоровался. – Что, совсем никак? Ну, это ты, брат, зря. Мужчине без этого дела нельзя. Слушай, я завтра в баньку собираюсь, в деревню. Водочка, пивко, девочки – все, как положено. Могу угостить, я ведь, вроде как, тебе за бабу должен… 
Его полное, некрасивое, изуродованное бездушно-ленивой сытостью лицо расплылось  в похабной улыбке, и я едва удержался, чтобы не сорваться и не ответить ему грубостью… 
Месяц спустя мне позвонила Юля и попросила о встрече. Я ответил ей не сразу, ведь боль, причиненная ею, еще жила в моей груди. Рассудок призывал ей отказать, но что значит его голос, когда речь идет о любимой! 
Она сама пришла ко мне, пешком, прошла сразу в комнату, забралась с ногами в кресло и попросила пепельницу. Закурив, Юля долго не сводила с меня задумчивого взгляда и грустно молчала. Я же, устроившись напротив нее в другом кресле, с волнением подмечал перемены, произошедшие в ней. Она как будто стала старше, внешне в ней не осталось и следа того наивного детства, что так привлекало в ней раньше. Даже строго подведенные, печальные глаза, смотрели теперь по-иному, откуда-то из глубины, и пустая застывшая серость их лишь подчеркивала скрытую, глухую боль, затаившуюся где-то внутри нее, и которую она принесла с собой в мой дом. 
- Никак не могу забыть тот вечер, - тихо и вдумчиво произнесла она. – Он был прекрасен… Как сейчас вижу звезды над головой, слышу запах   садов и чувствую, что ты рядом. Это очень странное чувство – ты давно далеко, и в то же время ты – рядом.  Каждый день думаю об этом. 
Она замолчала, погасила сигарету и отвернулась от меня, так, чтобы я не  видел ее лица, и сказала, так тихо и незаметно, что я едва расслышал ее слова. 
- Он мне изменяет. 
В памяти моей сразу всплыл недавний омерзительный разговор с ее мужем, и боль ее приоткрылась мне всей своей бездной отчаяния. 
- Он даже не скрывает этого, - так же тихо и невыразительно продолжала она, с трудом подыскивая слова и прерывая их длинными паузами. – И никогда не прекратит... Он говорит, что я должна быть ему благодарна и покорна... Если бы ты знал, как я его ненавижу… Я не знаю, что делать… 
Я все еще молчал, хотя наружу рвалось: «Вам надо развестись!», и это мне казалось единственным, правильным шагом, но… Юля могла неправильно истолковать мои слова, и  я молчал...  Она же неожиданно резко обернулась ко мне и, с плеснувшейся в глазах болезненной тоской, воскликнула:
- Думала, никогда не скажу этого, но… я люблю тебя! Ты можешь не верить мне, можешь презирать, но знай, что я никого не любила в своей жизни так, как тебя… 
Она сорвалась с места, бросилась ко мне и принялась неистово покрывать мое лицо поцелуями. Ее жаркие, сухие губы  настойчиво искали мои, но я чувствовал их неискренность и оставался холоден… Внезапно она отпрянула, ее лицо побелело, губы сжались в плотную, узкую полоску, а глаза испуганно впились в меня.    
- Ты что, не рад мне? – потрясенно прошептала она, заглядывая в мои глаза. – Это же я, милый. Ты что, забыл меня? Сейчас я тебе напомню…
Дрожащими пальцами она торопливо начала расстегивать пуговицы на своей легкой блузке, дошла примерно до половины и остановилась.
- Если ты не захочешь и не сделаешь это, я найду кого-нибудь другого, -  с пугающей откровенностью, ультимативно произнесла она. 
Я отрицательно покачал головой. Цена, означенная ею, была слишком высока для меня. Ее подстегивало чувство мести и неудовлетворенности, убившее во мне последние ростки любви и уважения к ней, хотя еще минуту назад  я готов был носить ее на руках, лишь бы ее слова оказались правдой.
Юля все поняла, неторопливо оделась, по-женски очаровательными движениями поправила перед трюмо чуть сбившуюся прическу и перед уходом небрежно обронила: 
- Знаешь, ты тоже не такой, как все…
Она ушла, на сей раз окончательно, и этот вечер стал для нас по-настоящему последним. С Юлей я больше никогда не заговаривал, даже в краткие мгновения наших случайных встреч на улице. Она перестала разъезжать в роскошном авто, а год спустя, в августе, развелась с супругом. Говорят, теперь ее все чаще можно встретить в компании разных сомнительных мужчин. Похоже, она так и не оставила надежду встретить не такого, как все… 
 
***

Красивая

В памяти моей надежно хранится один обыкновенный вечер. Я вижу полутемную комнату, окно, за ним багровое марево холодного заката, и тебя. Ты сидишь у окна, вполоборота ко мне, так, что мне видна лишь половина твоего лица. Ты грустишь, ты обижена. Это я обидел тебя неосторожно оброненным словом, и теперь сижу на старом, расшатанном стуле в противоположном углу комнаты и издали смотрю с тобою вместе за окно, немного сконфуженный, но с виду не признающий своей неправоты. 
Какой черт дернул меня тогда бросить тебе обидные слова?! Я так и вижу твое передернувшееся от оскорбления лицо и скупо блеснувшие в глазах слезы от несправедливо нанесенной обиды. Как же мне хотелось тогда вернуться всего на один миг назад и все изменить, но вместо этого глупое упрямство заставляло меня играть свою роль до конца и делать вид, что я спокоен, мудр и рассудителен, и бесконечно прав…
Вот ты сидишь неподвижно, застыв в тягучей немой тоске, и я, думая о том, какие мысли сейчас проносятся в твоей восхитительной головке, тону в упоении собственных тайных раздумий: как все же прекрасна ты, даже когда сердишься. 
Меня переполняет желание немедленно сказать тебе об этом, отбросить в сторону все то, что встало вдруг между нами, но я не могу преодолеть строптивость своего самолюбия. У каждой ссоры, все же, свои законы. Я знаю, что ты будешь долго дуться на меня. Ведь обида – очень жестокое и безжалостное чувство, острым клинком терзающее душу, и ты на мою дерзость отвечаешь холодным молчанием, даже не подозревая о том, что делаешь в эти минуты со мной! Дай только знак, и я брошусь к тебе, осыплю тебя поцелуями, жарко прошепчу на ушко ласковые слова и крепко прижму тебя  к своей груди…
Но ты молчишь… Твоя головка чуть склонена набок, а брови нахмурены.
…О чем ты думала тогда?  В мечтах ли хотела обрести свободу или желала лишь перестрадать выпавшее тебе минутное горе, настойчиво и безнадежно увлекающее твои думы за собой, в бездну непроницаемой вечности? Я знаю это чувство - порой случаются такие минуты, когда горе кажется безграничным, нерушимым и окончательным, и как же остро и притягательно вспыхивают тогда в сознании легковесные и блистающие ореолом несбыточности разные мечты, светлые мечты!.. Ах, почему же так они недостижимы?
  Но мне знакомо и другое: пройдут минуты, часы, и ты, намучавшись  безутешным своим одиночеством, оттаешь и робко подойдешь ко мне. Для этого не нужно много, порой хватает даже ласкового взгляда. Но в тот вечер ты так и не подошла ко мне…  
Теперь я понимаю, как был неправ, ведь это была не обычная ссора. Весь вечер старательно делал вид, что не замечаю тебя, и с тихим торжеством в душе украдкой ловил твой затуманенный, растерянный взгляд, когда ты проходила мимо, и снова готов был к любой нелепой и неожиданной  дерзости, до тех пор, пока... Когда я вошел в спальню, ты сидела на краешке кровати, спиной ко мне, уткнув лицо в ладони, и я внезапно похолодел, увидев, как под тонким розовым шелком ночной рубашки глубоко и безнадежно вздрагивают твои изящные, худенькие плечи. Один Господь знает, как сжалось в тот момент мое сердце!  Я готов был кинуться перед тобой на колени и умолять простить меня, но не кинулся и не умолял… Вместо этого позорно, стараясь не шуметь и не выдать своего присутствия,  выскользнул в кухню и долго, не зажигая света, курил там, пуская дым в открытую форточку и стряхивая пепел  вздрагивающими пальцами. 
Ты уже спала, когда я вернулся. В комнате было темно, и лишь тонкие серебряные нити лунного света струились сквозь незашторенное, распахнутое окно. Они мягко ниспадали на твое лицо, казавшееся от этого еще более светлым и прекрасным. И я не мог больше сдерживать себя и пал все же пред тобой на колени. Ты не видела и не слышала этого, а я, как безумный, беззвучно шевеля губами, клялся тебе в вечной любви…
Утром ты ушла, не потревожив меня.  Проснулся я, словно в ином мире,  долго приходил в себя и все старался понять, что за тревожное чувство бередит мою душу. Потом лишь понял, что это было чувство пустоты... 
В ванной я увидел в зеркало какого-то чужого человека и внезапно проникся к нему острой, холодной ненавистью за то, что сделал накануне он с моей любимой. Каким страшным и бесчувственным  казался мне тот человек, укравший мое лицо!
А потом я увидел тебя. Ты тихо и застенчиво улыбалась  мне с фотографии, которую я, вопреки твоим возражениям, одел в позолоченную рамку и повесил на стену в той самой комнате, где и произошла наша последняя ссора. Чем дольше вглядывался я в твои глаза, тем сильнее мною овладевала уверенность, что наши отношения навек прерваны, что ты придешь и еле слышно обронишь:
- Прости, я больше не люблю тебя…
Но ты не пришла.
Я не могу забыть тот вечер даже сейчас, когда спешу к тебе на встречу. Ты, наверняка, уже заждалась меня, но в этом нет моей вины. Я опаздываю и с шага перехожу на легкий бег, старательно пряча за спиной от сырого октябрьского ветра с таким трудом добытый букет последних садовых цветов. Сердце мое, как израненная птица в клетке, все сильнее бьется в груди, а в голове зреет лишь одна мысль: сегодня  же я, наконец, попрошу прощения за тот испорченный вечер.
И вот ты предо мной. Я протягиваю тебе цветы и слушаю повисшее меж нами молчание. В нем все наши слова. Я все еще люблю тебя, и теперь, кажется, чувство мое стало во сто крат сильнее.  Ты, конечно, знаешь это и простишь меня. Смогу ли я простить себя?
- Красивая, - внезапно слышу я чей-то незнакомый, скрипучий голос, и оборачиваюсь. За моей спиной скорбно и неподвижно стоит сухонькая, невысокая старушка в повязанном по-деревенски, узлом под подбородком, черном плотном платке. Она смотрит на тебя неотрывно и с сочувствием,  будто знала тебя с рождения, и слегка качает головой. – Жена?
- Да, - глухо отвечаю я.
- Красивая, - снова повторяет она, задумчиво ощупывая тебя взглядом. – Молодая…
Поднялся ветер, и холодный мрамор твоего памятника и ледяной лик твоего фотопортрета стремительно покрываются тысячами мелких дрожащих капель дождя. Я чувствую, что больше не могу разговаривать с этой старушкой - меня душат слезы. Она спокойно и выжидающе смотрит на меня, и я внезапно срываюсь в крик, пугая нескольких лениво сорвавшихся с кладбищенского забора ворон:
- Да, ей было всего двадцать два, когда она умерла! Пять лет назад она ушла утром на работу и не вернулась, ее сбил какой-то мерзавец, пьяным севший за руль, и она просто перестала жить! Вы это хотели услышать?!
Старушка вздрогнула, окинула меня осуждающим взглядом и торопливо двинулась дальше, изредка оборачиваясь на меня и что-то беззвучно нашептывая ссохшимися губами.
Я собираюсь домой, опустошенный и безгранично одинокий. Прощай, любимая! Мне хочется помнить тебя смеющейся и счастливой, но я помню только тот проклятый вечер и нашу ссору. Наш последний вечер и нашу последнюю ссору…

***

Моя мечта

Однажды я видел свою мечту - не во сне, видел  наяву, так же, как ежедневно вижу себя в зеркале. Глаз еще не ловил ее легкого движения,  озарения божественного ли, дьявольского ли ореола, а хрустальный перезвон стремительных, вожделенных шагов уже достигал моего слуха. 
Мечта приближалась, без остатка наполняя мою душу волнительным томлением и радостным теплом, заставляя бешено и гулко биться потревоженное сердце. 
Я стоял один, посреди бесконечно огромной пустыни жизни, удивленно глядя на свои руки,  которые жили словно сами по себе – они тянулись к ней, к моей мечте, и лишь ноги, будто вросшие в землю вековыми дубами, прочно удерживали меня на месте, разрывая в клочья до боли выстраданную за долгие годы поисков и внутренних терзаний  черноту души. 
Мечта приближалась, становилась все ближе, все желаннее. Казалось, вот-вот я сумею коснуться, дотронуться до нее, но каждый раз, едва мои вытянутые, дрожащие от волнения и важности момента пальцы удлинялись еще на миг, мечта, легко и воздушно, ускользала, обдавая  мое лицо приятным, обволакивающим неземным дуновением.
О, кто ты, прекрасная незнакомка, знакомая мне до мельчайших подробностей? Кому принадлежит этот ангельски чистый свет всегда невинно-задумчивых, серо-изумрудных, меняющихся в зависимости от настроения  глаз-незабудок? Чьи эти чуть приоткрытые, загадочные и манящие губки, капельку капризные и своевольные? Чей это волос нежданно пристал к моему рукаву, длинный и черный, как непокорная воронова судьба? 
Я знаю тебя всю свою жизнь. Ты создана для меня, из моих же грез и фантазий, долгих и кратких, но всегда одинаково сладких и беспокойных.  Ты красива, но красотою своей  не обременена. Пожалуй, ты не знаешь даже цену ей, своей красоте, яркой и открытой для других, и лишь для меня одного навеки неприступно  холодной, вызывающей, сводящей с ума.  Но, несмотря на кажущуюся простоту, тебе совсем непросто существовать. Красота  твое оружие, но она же и цепкий, беспощадный капкан, готовый сомкнуть свою страшную зубастую пасть в любой момент.  
Разве можно понять тебя – с невероятным  трудом, словно с неподъемным грузом на ногах, я иду к тебе по широкой, местами ровной, местами заваленной огромными, неподъемными валунами житейских проблем  дороге, а ты не толкаешь меня на повороты, не ждешь от меня ничего решительного, но и не даешь никакого спокойствия, играя со мной, словно озорная, несчастливая «дама пик». Мнимое желание неожиданно выплывает на передний план, медленно, но неумолимо заполняет собой все мое существо, и вот я уже на коленях, я поражен  единственным, по-настоящему неизлечимым, болезненным вирусом, природу которого человеку не дано познать. Как же, должно быть, сидя на золотых облаках и свесив вниз ноги, потешаются надо мной ангелы или бесы - жестокие, жестокие, жестокие…
Ты еще рядом, но я уже боюсь потерять тебя. Былые ценности утратили свое значение, прошлый мир ушел, не оставив после себя никаких воспоминаний. Передо мной раскинулся новый, неведомый и невероятный в своем непостижимом счастье мир, обладающий лишь единственной настоящей ценностью – тобой…  
Я знаю тебя лучше, чем знаю себя.  Твоя душа надежно живет в моей, согревая ее своим ласковым и уютным теплом;  за какой-то невидимый  миг они навек срослись, их уже не разделить никакими стараниями.  А может,  моей души уже и не осталось? Может, мы с тобой давно, миллионы лет,  единое целое, и лишь необъяснимая, ненужная  гордость мешает в этом признаться? Наивный!, я же умер!!, и снова воскрес!!!, но уже в ином обличье – чистом, но опустошенном, безрадостном до скончания дней моих. Пусть так, ведь моя мечта – рядом со мной!
Тебе никогда не удастся пройти мимо меня незамеченной:  заприте меня в стальной, самый крепкий и надежный сейф, опустите его на дно океана – я все равно услышу, угадаю, почувствую звук  твоих шагов, быстрых, но размеренных, ровно отмеряющих позволенное и непозволенное, гулко отдающихся в моем израненном сердце.  
Так кто же ты, прекрасная незнакомка?.. 
Я вижу грань возможного и невозможного – она очень остра и коварна, но понимаю это лишь первый раз в жизни: бездонная, устрашающая своей непроглядной, зияющей пустотой пропасть граничит с высоким, часто недосягаемым никакими усилиями, прозрачно-хрустальным куполом неба. Где же оно, счастье жизни, счастье бытия, счастье простого смертного? Счастлив ли тот, кто вознесся к самому верху, или же наоборот, ухнувший в нескончаемую бездну?  Но какое это имеет значение, ведь моя мечта – рядом со мною!!!,  была…
Однажды я видел свою мечту. Видел наяву, а не во сне. Она приближалась ко мне, окутанная легкой, туманной, полупрозрачной  дымкой мучительно неразрешимой тайны; я протягивал к ней руки, ждал и звал во весь голос, чуть не срываясь на крик, и вот она оказалась совсем близко, рядом и… прошла мимо,  едва задев меня краем своих невесомых одежд. 
Я стоял один, посреди высохшей, безграничной пустыни жизни, сотрясаемой оглушительными раскатами грома и яркими пронзительными молниями, сыплющимися с низкого,  безбрежной чернотой сгустившегося неба, и безнадежно грустно вглядывался в самую даль: моя мечта быстро таяла, исчезая из вида и унося с собой все надежды, все светлое и хорошее, что еще недавно жило во мне. Можно ли вернуть, обратить необратимое – встретимся ли мы еще когда-нибудь – будет ли солнечным следующий день - увы, сердце мое раздавлено печалью, от жизни былой – одни осколки, бесчисленно мелкие и острые. Я уже ничего не могу поделать, я упустил свою мечту…
                                                                                                          
***

Последние дни Спартака

В руках его письмо – папирус, из Рима привезенный тремя гонцами. Они измучены, но все еще стоят у входа в его шатер, ждут, что скажет он, тот, кто указал им путь к свободе, кто поднял против гнета  и кто принес хотя бы долю смысла в их  рабскую и низменную жизнь. Для них он – Свет очей, для них он - Бог живой, ниспосланный им небесами, он всемогущ, ничто не в силах  одолеть его…
Взмахнув рукой, фракиец отпустил гонцов, пусть отдохнут, им скоро снова в путь, послание возлюбленной Валерии везти, его ответ, быть может, и последний. 
 Коптящий факел скудно освещает шатра походное убранство, он воин и привык к лишеньям и невзгодам. Давно окаменело сердце и  рука, убившая  десятки римлян, от ласк отвыкла, не помнит стана женского она. Теперь в руках его папирус, к нему успевший перед самым боем, в котором многое решится, так стоит ли читать последние слова любимой? Он встал и развернул папирус, и слезы крупные сорвались с глаз его, когда увидел он, что и  Валерия слез не сдержала – размытые слова и буквы пестрели на папирусе повсюду. Он стал читать, глотая каждую строку, и губы, шевелясь в беззвучном упоенье, несли его в призрачную страну, где был и он, где с ним была она, они одни вдвоем в счастливом, светлом мире.    
- Вернись, о мой возлюбленный Спартак, - читал он, забываясь вмиг. - Молю тебя о мире, заканчивай скорей войну и возвращайся к нам на виллу, хотя бы ради  нашей маленькой Приспиллы. Клянусь, что окружу тебя такою лаской и любовью, какой не окружала никого. Один лишь ты - свет дней моих, и больше мне никто не нужен, умру, случись с тобою что-нибудь, Спартак! Вернись, богами заклинаю, молюсь я им и жертвы приношу, но ты вдали, и  больше жить так не могу…
Папирус вдруг становится тяжел, как сто камней, держать его уж нету больше сил, он падает, легко играя на лету.  Спартак недвижимо сидит. Он думает о том, что поднятая им война подходит к завершенью.  Он знает, что не победит – увы, восставшие рабы не так сильны, не так послушны, готовы жизни ради предать любого, так устроены они. Их много в легионах Спартака, но по Италии их больше во сто крат, молчат они, не восстают, не ропщут, почему? Как долго эта мысль сверлит сознанье Спартака…
 Он верит только в то, что никогда не сдастся и не предаст людей, поверивших ему. Он поведет их в бой своим примером и будет биться в первом же ряду, но… он не победит, побить тиранию один не в силах, пусть даже за тобой идут войска. Теперь он точно знает, что Рим не вечен, но он и не  падет извне - сожрет его внутри своя же язва. О, боги всемогущие, скорей бы, что же вы молчите?! Но боги отвернулись от него… 
Как трудно жить не там, где должен жить, как трудно умирать не там, где должно по судьбе… Он вышел из шатра дышать свободой, вдали горели римские костры. Он поднял голову – над ним, сверкая звездами, непостижимо нависало небо. Стояла ночь, и небо было римское, земля, и воздух, и луга, и даже речка, из которой воду пил, она ведь тоже римская была. Так где ж свобода?! Где его мечта, к которой вел людей четыре года и за которую сложили головы рабы? Где враг его, с которым он боролся? Стоял ли с войском за рекой иль был внутри, в сердцах самих рабов, которые не смели  хозяевам перечить никогда?    
Он храбрым был, но храбростью одной не одолеть могучего врага – ты зависти страшись, соратницы беды…
Спартак вошел в шатер и взял папирус, и до утра писал Валерии письмо:
- Любви твоей желаю больше жизни и сам взамен отдал  бы все, но не могу предать людей; пусть мы погибнем, но дело славное творим, падет когда-нибудь и вечный Рим, жаль, этого уже я не увижу, но, может быть, увидишь ты? Скорей всего, читая эти строки, не сможешь мне ответить ты, наверное, погибну я в бою ближайшем, решится завтра все, на смерть идем, иного смысла нет, война бессмысленна по сути. Прошу тебя, не плачь, пусть я умру, но я умру свободным! Прости, Валерия, прощай…
Наутро отдохнувшие гонцы с собой папирус увезли, а от реки, из дивной рощи неслась уж ария войны – рабы и римляне сошлись в смертельной схватке. Спартак на помощь им поднял свои войска, а от реки степенно и, играя на солнце бликами доспехов, шли легионы полководца Красса,  желавшего овеять себя непобедимой славой. Он жаждал смерти Спартака и лишь жалел о том, что не родился враг его свободным римлянином, чего достоин был, по мнению его. 
К чему слова, когда идет резня! Свобода или смерть! Хоть клич один, но все смешалось, хоть цели разные, но средства-то одни – не доказать, а попросту убить врага за то, что он твой враг, а почему – кому какое дело! 
Спартак вершил чужие судьбы огромной палицей, он шел, отыскивая полководца Красса. Он сокрушал ряды прославленных бойцов, легионеров, прошедших не одну войну, и страхом наполнял сердца бесстрашных до того, но Красс далек был от него…
Когда все было кончено, легионеры ходили по рядам погибших – искали тело Спартака, чье только имя  наводило ужас на весь свободный римский люд. Но не нашли – нашлись и верные друзья, кто уцелел и вынес тело с поля брани. Он не бежал, его душа не знала страха, он умер, как и обещал – свободным, с радостной улыбкой на устах, пронзенный не одним мечом, все в грудь, как и соратники его, лишь двое из пятидесяти тысяч рабов убиты были в спину.
О, дух свободы, он во сто крат сильней любого чувства! 
И слезы горькие из глаз Валерии катились, когда папирус ей вручил гонец.  Спартак погиб… так говорило сердце, но он не уступил, не проиграл, и в этом и была великая его победа - смерть ради жизни, он заслужил ее…